Никто, даже самый озлобленный консерватор, не мог отрицать его превосходства. «Все и каждый признают его непревзойденный статус принцепса»15. В отличие от Сципиона, Помпей не был обязан этим титулом какому-либо голосованию Сената. Вместо этого, подобно благовониям, которые он привез с Востока в стонущих обозах, его auctoritas густо висела над Римом, благоухающая и неосязаемая. Длительность и размах кампаний Помпея превратили в насмешку традиционный ритм политической жизни Республики. Перспектива разделить командование с коллегой или ограничить его одним годом никогда не приходила ему в голову. Что такое Сенат, чтобы стеснять «укротителя мира»16? Помпей одержал свои победы не вопреки, а благодаря своим преступлениям. Последствия были крайне тревожными. Законы, верно служившие Риму в эпоху его провинциальности, теперь, когда он правил миром, ощутимо начали давать сбои. Те же цари, что пресмыкались и раболепствовали в свите Помпея, лишь демонстрировали, какие ослепительные богатства могут предложить гражданину, готовому пренебречь почтенными гарантиями от монархии. Величие Рима, долгое время лелеемое его гражданами как плод их свободы, теперь, казалось, грозило Республике упадком её свобод.

Вот только Помпей, несмотря на свою мощь, не желал навязывать себя согражданам под дулом меча. Хотя он всегда жаждал власти и славы, существовали границы, которые даже он не решался переступить. Господство, не основанное на одобрении равных, было господством, недостойным того. Военный деспотизм был исключен из рассмотрения. Величие в Республике значило лишь то, что оно определялось уважением Сената и римского народа. Помпей хотел всего. Именно это давало его врагам шанс. Хотя ресурсы, доступные новому принцепсу, были слишком запуганы, чтобы начать судебное преследование, они, безусловно, могли отказать ему в сотрудничестве. Результатом стал паралич. Помпей, к своему потрясению и негодованию, обнаружил, что его меры заблокированы Сенатом, его соглашения не ратифицированы, его достижения высмеяны и отвергнуты. Политика как обычно? Так осмеливались надеяться враги Помпея. Единственный непреложный принцип жизни в Республике, похоже, всё ещё оставался неизменным: не было никого настолько высокомерного, с которого нельзя было бы сбить спесь.

Однако некоторые из главных соперников Помпея, изучая кризис, поразивший их город, делали это с более безжалостным и хищным взором. Не меньше, чем их собратья-сенаторы, их вдохновляло зрелище согражданина, держащего прекрасный Восток в плену горьких чувств зависти и страха; но они также видели в этом зарю опьяняющей новой эпохи возможностей. Простое консульство больше не считалось вершиной амбиций римлянина. Аппетит превосходил возможности республиканских институтов его удовлетворить. Призы мирового масштаба теперь казались заманчиво достижимыми: «море, земля, путь звёзд».17 Всё, что требовалось, – это смелость протянуть руку и схватить их.

В 60 г. до н. э., пока враги Помпея продолжали рычать и огрызаться на великого человека, двое из самых грозных деятелей Рима замышляли манёвр невероятной дерзости. Марк Лициний Красс и Гай Юлий Цезарь были людьми, чья зависть к принцепсу превосходила только их решимость подражать ему. У обоих были веские причины ставить перед собой высокие цели. Красс долгое время сидел, как паук, в центре чудовищной паутины. Опытный полководец и бывший консул, его auctoritas, тем не менее, была как делом тени, так и блеском. Как и Помпей, он осознавал, что самые надёжные источники власти в Риме больше не являются традиционными. Хотя он прекрасно чувствовал себя на сцене общественной жизни, его истинный гений заключался в дергании за ниточки из-за кулис. Богатый, о котором никто в Риме и не мечтал, и проявляющий постоянство лишь в своей безграничной способности к авантюризму, Красс использовал своё, казалось бы, неисчерпаемое богатство, чтобы заманить в ловушку целое поколение людей, жаждущих наживы. Большинство из них, приняв его кредит, впоследствии обнаружили, что не могут расплатиться с процентами. Только человек с редким политическим талантом мог вырваться на свободу и стать самостоятельным игроком.

Таким человеком был Цезарь. В 60 г. до н. э. ему было сорок лет: отпрыск древнего, но угасшего рода, известного своим расточительным дендизмом и огромными долгами. Однако никто, даже враги – а их было предостаточно – не могли отрицать его талантов. Обаяние, слитое с безжалостностью, стремительность с решимостью, производило мощный эффект. Хотя он явно уступал Крассу, не говоря уже о Помпее, по ресурсам и репутации, Цезарь мог предложить им обоим твёрдую власть. В 59 г. он должен был стать одним из двух выборных консулов Республики. Очевидно, что, опираясь на объединённую поддержку Помпея и Красса, а также опираясь на собственные невыразимые качества хладнокровия и решимости, он мог – пусть и незаконно – нейтрализовать своего коллегу-консула. Консульство, по сути, стало бы правлением «Юлия и Цезаря».18 Тогда он и два его союзника смогли бы осуществить целый список мер. Помпей, Красс, Цезарь — все, вероятно, извлекли бы огромную выгоду из их трёхстороннего партнёрства.

Так оно и оказалось. Последующие поколения увидят в рождении этого «триумвирата» событие столь же роковое, сколь и зловещее: «заговор с целью захвата Республики».19 По правде говоря, три династа не делали ничего такого, чем политические тяжеловесы не занимались веками. В Риме дела всегда велись путём заключения союзов и унижения соперников. Тем не менее, консульство Юлия и Цезаря действительно стало роковой вехой в его истории. Когда приспешники Цезаря вылили ведро дерьма на консула-соперника, избили его ликторов и силой вынудили несчастного фактически отправить его в отставку, это ознаменовало год столь вопиющих беззаконий, что ни один консерватор никогда не забудет и не простит их. То, что сделки, навязанные Цезарем, служили интересам его двух союзников в той же степени, что и его собственным, не мешало самому консулу быть главным виновником. Теперь его враги были всецело преданы его уничтожению. Цезарь не менее страстно стремился к величию.

Понятно, что, ещё будучи консулом, он позаботился о том, чтобы обеспечить себе самую блестящую страховку: наместничество колоссального масштаба. Весной 58 года Цезарь отправился на север, чтобы взять под своё командование целых три провинции: одну на Балканах, одну непосредственно на северной границе Италии и одну по ту сторону Альп, в Южной Галлии. Здесь он мог считать себя в безопасности от врагов. Римскому народу запрещалось привлекать к суду ни одного магистрата, а срок наместничества Цезаря составлял возмутительные с точки зрения конституции пять лет. Со временем он удвоился.

Младший партнёр Помпея и Красса Цезарь, возможно, и был им, но ни один из них не преуспел в использовании своего союза с большей отдачей, чем новый наместник Галлии. Десятилетие иммунитета от судебного преследования было только началом. Не менее бесценными были возможности для охоты за славой. За Альпами, за пределами римской власти, лежали дикие просторы Галлии Коматы, «Длинноволосой Галлии». Здесь обитали бесчисленные орды варваров: воины с колючими волосами, полуобнажённые, обожавшие насаживать головы врагов на колья и поглощать неразбавленный ликёр. Веками они воплощали самые тёмные кошмары Республики; но Цезарь – смело, блестяще, незаконно – прибыл в Галлию, как только он прибыл, он уже вознамерился её завоевать. Его походы были опустошительными. Говорили, что миллион человек погибли в ходе них. Ещё миллион были обращены в рабство. Десять лет Галлия была охвачена кровью и дымом. К концу наместничества Цезаря все племена от Рейна до Океана были сломлены его мечом. Даже германцы и бритты, дикари на краю света, чья доблесть была столь же общеизвестна, сколь и экзотична, научились уважать римское оружие. Тем временем, в столице, сограждане Цезаря были в восторге от щедрости своего нового героя и от сенсационных новостей о его подвигах. Сам Цезарь, богатый славой и добычей, с армией закаленных в боях легионов за спиной, к 50 году до н. э. завоевал себе auctoritas, достойный соперничества с Помпеем. Его враги в Сенате, отсчитывавшие дни до его окончательной сдачи наместничества, теперь как никогда понимали, что не могут позволить себе упустить свой шанс.

Для Цезаря, завоевателя Галлии, перспектива быть измученным в судах шайкой пигмеев была невыносима. Вместо того, чтобы терпеть такое унижение, он намеревался плавно перейти от командования провинцией ко второму консульству. Однако для этого ему нужны были союзники — и многое изменилось за время его отсутствия в Риме. Триумвират всегда был настолько силен, насколько сильны были его три ноги — и к 50 году до н. э. одна из этих ног исчезла. Четырьмя годами ранее Красс отправился в Сирию. Отчаянно желая следовать по пути, проложенному Помпеем и Цезарем, он обеспечил себе командование в войне против парфян, единственного народа на Ближнем Востоке, который все еще был достаточно самонадеян, чтобы бросить вызов римской гегемонии. Экспедиция обещала столь роскошную добычу, что удовлетворила бы даже самого известного алчного человека Рима. Парфяне правили империей, которая была сказочно богата. Она простиралась от Индийского океана, этого «жемчужного моря»20, до нагорий Персии, где, как с уверенностью сообщалось, стояла гора, сделанная целиком из золота, до Месопотамии, на многочисленных рынках которой можно было приобрести неисчислимые предметы роскоши — шелка, духи и ароматические чаши.

К сожалению, парфяне были не только богаты, но и хитры. Вместо того, чтобы стоять и сражаться, они предпочитали стрелять из лука с коня, постоянно разворачиваясь и отступая при этом. Захватчики, неповоротливые и потные, оказались бессильны против этой бабьей тактики. В 53 г. до н. э., оказавшись в ловушке на раскаленной равнине за пределами пограничного города Месопотамии Карры, Красс и тридцать тысяч его людей были уничтожены. Орлы, серебряные изображения священной птицы Юпитера, служившие каждому легиону его символом и знаменем, попали в руки врага. Вместе с головой Красса они оказались трофеями при парфянском дворе. Как оказалось, дерзнуть не всегда означало победить.

Что касается Рима, то ущерб, нанесенный ему поражением при Каррах, оказался еще более тяжким, чем казалось на первый взгляд. Был нанесен сокрушительный удар, угрожавший стабильности всей Республики. С уходом Красса поле действий в великой игре римской политики сузилось в этот опасный момент. Не только консерваторы, решившие сохранить функционирование государства и его традиции, чувствовали угрозу в блеске достижений Цезаря. То же самое чувствовал и его оставшийся в живых партнер по триумвирату, Помпей Великий. Пока Цезарь и его враги в Риме с нарастающим отчаянием маневрировали ради выгоды, они оба напрямую конкурировали за поддержку принцепса. Это, хотя и льстило тщеславию великого человека, также вызывало у него чувство некоторого унижения. Цезарь или враги Цезаря: условия самого мучительного выбора, который когда-либо приходилось делать Помпею, определял для него его бывший младший партнер. Таким образом, разрыв между двумя мужчинами был, возможно, в конечном счете, неизбежен. В декабре 50 г. до н. э., когда один из двух консулов этого года приехал на виллу Помпея за пределами Рима, вручил ему меч и поручил ему вооружиться им против Цезаря для защиты Республики, Помпей ответил, что он это сделает — «если не будет найдено другого выхода». 21 Один этот ответ помог гарантировать, что этого не произойдет. Цезарь, оказавшись перед выбором: подчиниться закону и сдать командование или же твердо стоять на защите своей auctoritas и объявить гражданскую войну, почти не колебался. Не для него самообладание Сципиона. 10 января 49 г. до н. э. он и один из его легионов перешли Рубикон, небольшую реку, которая обозначала границу его провинции с Италией. Жребий был брошен. «Царство было разделено мечом; и состояние императорского народа, в чьем владении были море, земля и весь мир, было недостаточным для двоих».22

Ждать героя

Склонность римского народа к убийству, которая изначально принесла ему вселенское господство, теперь обрушилась на него самого. Легион сражался с легионом, «и сам мир был искалечен».²3 Война, начатая переходом Цезаря через Рубикон, продлилась более четырёх лет и охватила всё Средиземноморье. Даже поражение Помпея в открытом бою, а также его последующее убийство и обезглавливание во время бегства от победоносного соперника не смогли положить конец конфликту. Убийства продолжались от Африки до Испании. Помпей, «чьё мощное туловище осталось без головы на берегу»,²4 был лишь самым выдающимся из множества, преданного чужой пыли. Наследие традиций и закона, некогда объединявшее римский народ в единой цели, ничего не значило для солдат, которые теперь искали награды, не для древних представлений об общем благе, а для командира, который ехал во главе. Пленных сбрасывали со стен или отрубали им руки. Трупы свежеубитых римлян использовались другими римлянами для строительства валов. Легионеры, словно галлы, насаживали головы своих соотечественников на пики. До такого состояния дошли узы гражданства.

То, что враждующие волчьи стаи начали терроризировать друг друга, не стало большим сюрпризом для тех, по чьим землям они рычали и огрызались. Провинциалы давно имели собственное мнение о происхождении своих хозяев. Они лучше, чем сами наследники Ромула, понимали, что значит быть потомком волка. Истории, которые для римского народа всегда были предметом гордости, приобретали совершенно иной свет, когда их видели глазами побежденных. Враждебное толкование все больше служило очернению исконных традиций Рима. Говорили, что Ромул, стоя на Палатине, видел не орлов, а стервятников, летящих пировать падалью; что первые римляне были «варварами и бродягами»; что Рем, вместо того чтобы бескорыстно пожертвовать своей жизнью ради блага города, на самом деле был убит своим братом. «Что же за народ такие римляне?»26 Этот вопрос, давно задаваемый теми, кто их ненавидел и боялся, был вопросом, на который сами римляне больше не могли дать уверенного ответа. Что, если их враги были правы? Что, если Ромул действительно убил своего брата? Что, если судьба римского народа — повторять изначальное преступление своего основателя до тех пор, пока гнев богов не будет утолён, и весь мир не утонет в крови? Братоубийство, в конце концов, нелегко умилостивить. Даже солдаты, закалённые годами войн, знали это. Весной 45 г. до н. э., когда Цезарь продвигался по равнинам южной Испании, чтобы противостоять последним из армий, всё ещё выступавших против него, его люди захватили одного из врагов. Пленник, как оказалось, убил собственного брата. Это преступление настолько возмутило солдат, что они забили его до смерти дубинками. На следующий день, одержав победу, которая в конечном итоге была признана окончательной, Цезарь учинил такую резню среди своих противников, что тридцать тысяч его сограждан остались на поле боя, став пищей для мух.