И, возможно, именно поэтому, если честно, это было немного эротично. Овидий, доживи он до того, чтобы увидеть, как бывший правитель Сирии осыпает поцелуями женскую туфельку, не был бы слишком удивлён. Он всегда любил исследовать парадоксы, окутывающие приличия.

Не стыдно (хотя это стыдно, но именно поэтому это весело)

Держать зеркало в руке, словно раб.49

Как и в случае с супружеской изменой, так и со сменой ролей: чем строже табу, тем больше острых ощущений можно получить, нарушив его. Давление на мужчину, заставляющее его всегда брать на себя инициативу, всегда требовать подчинения, приводило к закрытию целых измерений удовольствия. То, что почтенная матрона, будучи трахаемой, должна была пассивно лежать на спине и предоставить действие своему партнеру, считалось моралистами само собой разумеющимся; но это не мешало некоторым женщинам, весьма смелым, оживлять секс, фактически двигаясь — почти как если бы они сами были мужчинами. Шокирующее, да, и угрожающее мужественности любого уважающего себя гражданина, конечно; но для мужчины, обнаружившего, что его партнерша двигает бедрами в такт его толчкам, или трётся о её ягодицы, или сосёт и облизывает его член, существовали неоспоримые компенсации. То, что женщина может быть настолько сексуально агрессивной, чтобы играть роль мужчины, было, безусловно, для любого уважающего себя гражданина, весьма тревожной возможностью; Но редко встречалось что-то настолько извращенное, что некоторые не находили бы это возбуждающим. Предполагалось, что такая женщина, как Мессалина, с её хищными амбициями и демонической жаждой крови, была персонажем, способным преследовать как фантазии, так и страхи. Молодая, прекрасная и опасная, она была воплощением порнографии.

В идее дома Цезаря как борделя всегда было что-то особенно очаровательное. Тиберий, во время своего отшельничества на Капри, и Калигула на самом Палатине оба играли на этом пикантном языке; но, как всегда в городе, столь одержимом слухами, как Рим, именно сплетни придавали ей силу. Усердная пропаганда семьи Августа как воплощения традиционных ценностей имела свою темную сторону в виде историй, рассказываемых о дочери Августа: о том, как «устав от прелюбодеяния, она обратилась к проституции»50 и в итоге стала торговать своими милостями с Ростры. Юлия же была любима римским народом; и поэтому истории о ней, какими бы скандальными они ни были, не были лишены определенной симпатии. Мессалина, мстительная и кровожадная, казалась куда более устрашающей фигурой. Ее клитор, как мрачно шептали, был такого чудовищного размера, что представлял собой «бушующую эрекцию». 51 Говорили, что, спрятав волосы под светлым париком и накрасив соски золотом, она работала посменно в дешевом борделе; устраивала вечеринки на Палатине, на которых мужья знатных женщин наблюдали, как им наставляют рога; бросила вызов одной из самых опытных проституток Рима на целый день сексатона и победила. Такие истории, хотя изначально и порожденные готовностью Мессалины вынюхивать своих противников и уничтожать их, все больше служили для того, чтобы представить ее как полную противоположность расчету. Женщина, которая по своему таланту устранять врагов была ближе к Сеяну, чем к Юлии, стала восприниматься римским народом как существо совершенно иного порядка: плотоядное, безответственное и не обращающее внимания на любой риск.

Что сделало её беззащитной. Когда Кальпурния и её сожительница прибыли в Остию и предстали перед своим господином, их роль во многом напоминала ту, которую Паллас, доставив письмо Антонии на Капри, сыграл в крахе Сеяна. Как и Тиберий, Клавдий был более чем рад переложить свою грязную работу на другого, одобряя интриги жены против таких людей, как Азиатик, одновременно поддерживая свою репутацию рассеянного человека. Однако сравнение на этом не закончилось. Подобно тому, как Тиберий, прочитав письмо Антонии, внезапно осознал, что ему может грозить смертельная опасность со стороны помощницы, которой он всегда доверял, так и Клавдий теперь испытал похожий момент головокружения. Мессалина, как сообщила Кальпурния, была замешана в откровенной измене. Удивительно, но она взяла в любовники самого красивого мужчину Рима, назначенного консулом по имени Гай Силий, – и вышла за него замуж. «Народ, сенат, преторианцы – все были свидетелями свадьбы!»52 Клавдий, чьим первым инстинктом, когда его застали врасплох, неизменно была паника, тут же впал в ярость. Плохо было уже то, что она поставила под сомнение его мужественность, его способность поддерживать порядок в собственном доме и, как следствие, его компетентность как императора; но было и хуже. Выйдя замуж за Силия и позволив ему завладеть тем, что по праву принадлежало Цезарю, она, казалось, сигнализировала о перевороте. «Я всё ещё у власти, – продолжал причитать Клавдий, – или Силий захватил власть?»53

Запихнутый в экипаж двумя своими самыми доверенными помощниками-сенаторами, Вителлием и Цециной Ларгом, он пребывал в состоянии шока, пока они вместе спешили обратно в Рим. Когда Мессалина, выехав ему навстречу, тщетно пыталась добиться разговора, он молчал; даже появление на обочине дороги их двоих детей, семилетнего Британика и его старшей сестры Октавии, не нарушило ледяного выражения его лица. Даже когда Клавдий прибыл в преторианской лагерь и обратился к собравшимся солдатам, он едва мог заставить себя говорить. «Как бы ни был оправдан его гнев, его сковывал стыд».

Однако действия говорили громче слов. Решение Клавдия укрыться в лагере преторианцев продемонстрировало как масштаб его тревоги, так и решимость подавить любой намёк на мятеж. Силий и его высокородные соратники уже были арестованы. Преторианцы доставили их к себе и расправились с ними с быстрой и эффективной эффективностью. Мнестер, несмотря на театральные мольбы о пощаде, также оказался среди обезглавленных: ведь очевидно, что, несмотря на первоначальное желание Клавдия пощадить его, не могло быть и речи о помиловании простого актёра, когда столько сенаторов и всадников уже были казнены. Лишь изредка просьбы о пощаде были удовлетворены. Когда сын Суиллия Руфа, доказывая истинность обвинений Валерия, заявил, что он никак не мог совершить прелюбодеяние с Мессалиной, поскольку вошло у него в привычку при каждом половом акте «играть роль женщины»55, его пренебрежительно отпустили. В остальном же кровопролитие было тотальным. Клавдий мог быть в панике и в обычных обстоятельствах не желал прибегать к репрессиям, но в случае кризиса на него всегда можно было положиться: он не станет брать пленных.

Между тем, на свободе оставалась только его жена. Обезумевшая от горя, Мессалина нашла убежище в садах, украденных у Азиатика всего годом ранее. Там, рыдая среди клумб, она находилась под присмотром своей матери, Домиции Лепиды, которая пыталась утешить свою дочь, в самых благородных традициях римского родительства, убеждая ее приготовиться к почетной смерти. Однако в конечном итоге страх взял верх над мужеством. Когда отряд солдат прибыл в сады, Мессалина не смогла заставить себя перерезать себе горло. Вместо этого солдату пришлось пронзить ее. Затем ее тело бросили к ногам матери. Ее наследием было не только имя, которое долго служило римлянам синонимом нимфомании, но и чувство ощутимого недоумения. Что-то в этом эпизоде показалось многим не совсем правильным. Когда люди пытались объяснить, что могло убедить Мессалину, в городе, столь помешанном на сплетнях, как Рим, вообразить, что ей удастся избежать наказания за брак с Силием, многие пожимали плечами и признавались в недоумении. Действительно ли её погубила чистая похоть? Или Клавдий был прав, подозревая заговор? Но если заговор, то почему Мессалина была готова поставить судьбу своих детей на карту заговора, столь очевидно некомпетентного и непродуманного? Всё это было совершенно бессмысленно.

Знакомое разочарование, конечно. Тайны дома Цезаря неизменно были непроницаемы для посторонних. Слабость положения Клавдия, который полагался на вольноотпущенников в качестве сенаторов, только усугубляла ситуацию. Конфликты на Палатине, где соперничающие фракции боролись в его подземных глубинах за влияние, лишь изредка выходили на поверхность. Сама Мессалина, далекая от того, чтобы участвовать в борьбе за власть вольноотпущенников своего мужа, по слухам, спала с одним из них, а затем – когда он перестал быть полезным – приказала его казнить. Правда это или нет, было несомненно, что к моменту своего падения она нажила врагов в лице Нарцисса, Каллиста и Палласа; и что отпечатки пальцев Нарцисса, в частности, были повсюду на ее погибели. Это он отправил двух наложниц к их господину в Остию; который заверил Клавдия в правдивости их истории, когда и Вителлий, и Цецина, казалось, не хотели её подтверждать; который перекрикивал Мессалину, когда она пыталась встретиться с мужем. Удивительно, но на время кризиса ему даже удалось взять на себя командование преторианцами, обеспечив тем самым уничтожение казнённых по его приказу. К тому времени, как резня закончилась и вся кровь была вымыта, любой, кто мог опровергнуть историю о браке Мессалины с Силием, был окончательно подавлен.

Произошло ли это на самом деле, или Мессалина стала жертвой искусно созданного вымысла, никто никогда не узнает. Её статуи были сняты с постаментов, её имя исчезло из всех надписей. Тем временем Нарцисс, долгое время вынужденный в силу своего статуса вольноотпущенника действовать без официального признания, теперь был удостоен своим господином мимолетного, но подлинного прикосновения к славе. Официальным постановлением Сената, в знак благодарности за его вклад в сохранение Римского государства, ему была предоставлена почётная магистратура. Для бывшего раба это был беспрецедентный знак благосклонности. Воистину, Ио Сатурналии.

Однако в природе дома Цезаря соперничество было подобно гидре. Отруби одну голову – и тут же вырастет другая. Успех Нарцисса в убийстве Мессалины и достигнутое им господство в кулуарах Палатина сами по себе нарушили баланс сил, долгое время царивший между тремя самыми доверенными вольноотпущенниками Клавдия. Каллист и Паллас, как и прежде, сохраняли ясное видение дел при дворе своего господина. Более того, смерть Каллиста вскоре после великой дегринголады 48 года, возможно, стала высшей мерой его влияния: он был одним из немногих людей в самом сердце власти, кто умер естественной смертью. Паллас же, хотя и не имел в краткосрочной перспективе и вынужден был проглотить превосходство Нарцисса, не собирался уступать его навсегда. Он хорошо знал своего господина. Он яснее, чем его соперник, мог оценить масштаб унижения, постигшего Клавдия, и неизбежную неуверенность, которую это послужило пробуждению. Мессалина была не только женой, но и матерью, и её падение нанесло огромный ущерб будущему её детей. Как, после скандала, постигшего его семью, Клавдий теперь сможет продвигать её как образец римской добродетели? При нынешнем положении дел его задача стала невыполнимой; и пока это оставалось так, он неизбежно чувствовал, что его легитимность как правителя мира под вопросом. Старая проблема, заключавшаяся в том, что Клавдий не был потомком Августа больше, чем любой другой амбициозный сенатор, внезапно снова оказалась в центре внимания. Однако очевидное решение было налицо. Паллас, проницательнее Нарцисса, понимал, что у его господина не будет иного выбора, кроме как принять это решение.56

В годы главенства Мессалины Агриппина старалась не высовываться. В жилах её сына текла кровь Германика и Августа; да и сама она, к тому же, славилась красотой. Судьба её младшей сестры, изгнанной и ликвидированной после того, как она возбудила ревность Мессалины, служила Агриппине вечным наставлением; и поэтому, вместо того чтобы участвовать в придворных интригах, она направила всю свою энергию на восстановление своего финансового положения. Брак с сказочно богатым сенатором помог ей, как и его смерть вскоре после этого. Клавдию, отчаянно искавшему способ укрепить свою легитимность после катастрофического падения Мессалины, не пришлось долго искать. То, что Агриппина была его родной племянницей, бесспорно, было проблемой: римский народ был настолько возмущен инцестом, что он, наряду с изменой, был одним из всего лишь двух обвинений, допускавших показания пыток рабов. Тем не менее, Клавдий, далекий от того, чтобы пытаться скрыть это или сначала удочерить Агриппину в другой семье, как он мог бы сделать в противном случае, был вынужден трубить о том, что женится на своей собственной «питомице»57 – ибо именно родословная его племянницы делала ее столь бесценной для него. Именно Вителлий, как всегда, был в роли посредника. Выступая перед Сенатом, он разыграл это с присущим ему мастерством. Восхвалив Клавдия с совершенно серьезным выражением лица как образец трезвости, он настоял на изменении закона, запрещавшего дяде жениться на его племяннице – ради блага самого Цезаря, Рима и всего мира. «Ведь, несомненно, провидением самих богов наш принцепс, который никогда не спит с чужой женой, получил такую вдову!»58 Сенаторы разразились бурными аплодисментами; на Форуме тщательно собравшаяся толпа присоединилась к ним с не менее восторженными возгласами. Сенат и римский народ слились воедино. Кем же тогда был Клавдий, чтобы противиться их требованиям?

Конечно, многие, вдали от различных постановочных демонстраций энтузиазма, были шокированы тем, что они считали юридическим трюком, и опасались, что ничего хорошего из такого «незаконного и прискорбного союза» не выйдет. 59 Сама Агриппина, однако, не была среди них. Брак с престарелым и слюнявым Клавдием, каким бы физически неудовлетворительным он ни был, ознаменовал собой столь же триумфальное возвращение к центру власти, сколь стремительным было ее первоначальное падение оттуда. Естественно, женщина, готовая отдать себя в руки собственного дяди, вряд ли могла рассчитывать на то, что ее избавят от насмешек римского народа; но даже при этом их оскорбления были смягчены определенным скупым уважением. В отличие от предыдущей жены императора, у Агриппины не было диагноза нимфомании. «В своей частной жизни она всегда была весьма почтенной – за исключением тех случаев, когда у неё был лишь намек на власть». 60 Подобно тому, как Август, как говорили, совершал прелюбодеяние только для того, чтобы шпионить за мужем женщины, так и предполагаемые измены Агриппины приписывались её неумолимому стремлению достичь вершины. Такое честолюбие, каким бы шокирующим и противоестественным оно ни было для женщины, делало её неоспоримым тяжеловесом. «Её стиль доминирования был не просто резким – он был по сути мужским». 61