Конечно, эти обязанности не были теми же, что в далёкую эпоху, увековеченную святилищем Либера на Авентине. Времена, когда плебс боролся за политические права, прошли, и никто в римских трущобах не особенно по ним тосковал. Зачем, в конце концов, возиться с выборами, если они ничего не меняют? Именно поэтому восстановление Калигулой права голоса для римского народа было встречено с таким безразличием, что вскоре от него потихоньку отказались. Реальность изменилась – и все это знали. Для бедняков в городе, столь огромном, что многие никогда не видели даже нивы, не говоря уже о сжатом поле, главным было избавить их от призрака голода – и гарантировать это мог только Цезарь. Взяв на себя ответственность за обеспечение продовольствием своих сограждан, Клавдий, естественно, заботился о собственном выживании, ибо знал, что даже Август в тёмные дни триумвирата едва избежал растерзания голодающей толпой. Однако, как и в случае со строительством акведуков, так и с помощью голодающим: обязанности, возложенные на императора, имели почтенную родословную. Дело обеспечения римского народа продовольствием отстаивали некоторые из его самых прославленных трибунов. Именно Гай Гракх в 123 г. до н. э. первым издал закон о субсидировании цен на хлеб, а Клодий, шестьдесят пять лет спустя, ввел бесплатную паек для каждого гражданина. Август, хотя и не одобрял это пособие, опасаясь, что оно ослабит моральный дух римского народа и отвлечет его от честного труда, был не настолько глуп, чтобы отменять его, – ибо из всех многочисленных связей между плебсом и Первым гражданином не было ни одной более популярной среди самого плебса. Он ценил его не только за то, что оно обеспечивало его пропитанием, но и как выражение своего гражданского статуса. «Независимо от характера человека, будь он порядочным или нет, он получает свое пособие в силу того, что является гражданином». Хорошо это или плохо, не имеет значения». 37 Только в Риме, из всех городов мира, Цезарь предоставлял хлебное пособие; и только граждане, среди множества жителей столицы, имели право на его получение. Любая идея о том, что бедные заслуживают благотворительности просто в силу своей бедности, была, конечно, слишком гротескной, чтобы думать. Все знали, что люди страдают от бедности только потому, что они ее заслужили. Вот почему, например, когда Иудея поразила столь ужасная нехватка, что страдающим казалось, что непременно должен быть «великий голод по всему миру», 38 Клавдий не предпринял никаких шагов, чтобы вмешаться — ибо какая ответственность была у него перед простыми провинциалами? Однако по отношению к согражданам он чувствовал себя обязанным заботиться — вот почему, едва став императором, он был одержим поставками зерна в Рим.

Проблемы начались ещё с лета, предшествовавшего его восшествию на престол, – долгое последствие самой эффектной выходки его племянника. Без кораблей, конечно, Калигула никогда бы не смог пересечь море на своём коне; но без кораблей невозможна была бы и транспортировка зерна из-за границы. Рим, подобный огромному и ненасытному чреву, давно исчерпал возможности итальянских земледельцев прокормить его. Вот почему, от Египта до Мавритании, бескрайние поля Африки были отданы на утоление голода столицы. Каждое лето огромные грузовые суда направлялись в Неаполитанский залив, поскольку Путеолы, город, куда Калигула переправился из Бай, был ближайшим к Риму портом с доками, достаточно глубокими, чтобы вместить их огромные массы. Затем наступал следующий этап путешествия: перегрузка зерна, полумиллиона тонн каждый год, на более мелкие суда и путешествие вверх по побережью к устью Тибра.39 Там, окруженный болотами и солончаками, стоял порт Остия; а за Остией, вдоль шестнадцати миль набережных, отделявших его от Рима, тянулись склады, один за другим, с окнами такими высокими и щелевидными, что они казались линией крепостей. Многое могло пойти не так между Путеолами и благополучным прибытием зерна на эти склады; и Клавдий, как только непосредственная угроза голода миновала, решил попытаться найти решение, соответствующее величию и амбициям римского народа. Столь же серьёзный, как и смелый, столь же одержимый мелочами, как и размахом своей глобальной роли, столь же готовый руководить проектами у грязевой отмели, как и командовать опустошением морского дна, он стремился к достижению не менее героическому, чем завоевание Британии. Когда инженеры, узнав о его намерении построить глубоководную гавань в Остии, в ужасе всплеснули руками «и ни в коем случае не говорили ему об этом»,40 он проигнорировал их предостережения. В конце концов, он был Цезарем. Если преобразование суши и моря служило благу римского народа, то Клавдий этим займётся.

Проект был запущен в эксплуатацию, пока он был занят подготовкой к вторжению в Британию. Сам Клавдий часто посещал это место. Когда однажды в Риме сообщили, что он попал там в засаду и был убит, это стало широко распространенным мнением. Плебс, обезумев, обвинил Сенат, и только поспешное объявление с Ростры о том, что слух ложный и всё в порядке, удержало его от бунта. Хотя Клавдий казался многим сенаторам нелепой и зловещей фигурой, римский народ знал, что это не так; их преданность ему, взращенная его явной заботой об их интересах, показывала, что император может быть лишен блеска и всё же быть покоренным их сердцами. Калигула, строя свой личный ипподром, украсил его обелиском, привезённым из Египта; но Клавдий, отбуксировав корабль, доставивший его, в устье Тибра, приказал затопить его и использовать в качестве основания для маяка. Были построены волнорезы, мол, простирающийся до самого маяка, и все атрибуты современного международного порта. Это достижение, расположенное прямо у ворот столицы, наглядно продемонстрировало римскому народу всё, что делало масштаб и размах их власти столь поразительными: их абсолютное центральное положение в системе вещей; их контроль над мировыми ресурсами; их господство над земным шаром. Даже чудовища глубин, такие как слоны и змеи, которых преследовал Светоний Паулин, могли признать это. Когда кит забрел в недостроенную гавань, Клавдий вызвал отряд преторианцев, чтобы сражаться с ним с лодок. Понятно, что ему было трудно держаться подальше от этого места. Нигде больше не было более подходящей обстановки для осуществления деятельности в качестве правителя, которым он стремился быть. Нигде больше он не мог с таким ликованием ощутить, что значит быть Цезарем.

Но Остия, не давая ему возможности добраться до Рима, отвлекала его от собственного дома и его дел. В 48 году н. э., находясь у устья Тибра, Клавдий получил неожиданную просьбу о встрече. Девушка, которая её просила, наложница императора по имени Кальпурния, была одной из его любимых партнёрш, и поэтому он, естественно, согласился. Когда Кальпурния вошла к нему, её речь была настолько запинающейся и хромой, что она напоминала голос самого Клавдия; но в конце концов, приложив неимоверные усилия, ей удалось высказать то, что она пришла сообщить.

И, слушая, Клавдий Цезарь с ужасом осознал, что его выставили дураком, каким его всегда считали враги.

Смертоноснее самца

Искусство привлекать внимание императора было тонким.

Когда Кальпурния представала перед Клавдием, её, для пущего эффекта, сопровождала вторая наложница. Те, кто хотел его внимания, часто пользовались его сексуальными пристрастиями, ведь всем было известно, что он спал только с женщинами. Как и его стремление к тому, чтобы люди могли свободно пускать газы за столом, или его настойчивое желание добавить три новые буквы в латинский алфавит, полное безразличие, которое он всегда проявлял, навязывая себя партнёрам-мужчинам, делало Клавдия настоящим чудаком. Не то чтобы люди это особенно осуждали – ведь так уж устроен мир: у разных мужчин разные слабости, и точно так же, как одни предпочитают блондинок, а другие – брюнеток, так и некоторые трахаются только с женщинами, а некоторые – только с мужчинами.41 Например, то, что Гальба был зеркальным отражением Клавдия – ему нравились «зрелые, мускулистые мужчины»42, – никогда не вредило его репутации образца воинской нравственности. Будучи опытным солдатом, он хорошо знал, что значит захватить контроль, нанести сильный удар, овладеть ситуацией.

Что, само собой разумеется, было обязанностью каждого гражданина, решившего заняться сексом. Ничто не шокировало римские чувства сильнее, чем мужчина, который, как, например, Гостий Квадра, ради собственного удовольствия подчинился траху. Удар мечом пениса, конечно же, был именно тем, для чего женское тело было создано богами; но и мужское тело не было лишено отверстий. Оказав почтение ртом или анусом члену другого мужчины, гражданин чувствовал себя вдвойне позорно. Дело было не только в том, что он играл роль женщины (хотя это, конечно, само по себе было плохо), но и в том, что он играл роль раба. Подобно тому, как привилегией свободнорожденных, как мужчин, так и женщин, было то, что любое надругательство над их телом осуждалось как чудовищное преступление, так и долг рабов был служить любым мыслимым сексуальным потребностям господина. Для некоторых, действительно, это могло быть их главной обязанностью. Красивые мальчики с длинными волосами, гладко выбритые и блестящие от масел, были обязательным атрибутом любой светской вечеринки, особенно если это были близнецы. Один сенатор во времена Августа полностью отказался от утончённости, наняв официанток, обслуживавших гостей полностью обнажёнными. Каждый раб, как само собой разумеющееся, знал, что угроза изнасилования, как и телесного наказания, может быть реализована в любой момент.

Это не означало, что господин обязательно не был способен на нежность: Луций Вителлий, например, настолько увлёкся одной из своих рабынь, что не только освободил её, но и стал смешивать её слюну с мёдом и использовать как лекарство для горла. Такие случаи, однако, были исключением, подтверждающим правило. В целом, право господина утолять свои сексуальные потребности рабыней, подобно тому, как он мог бы сморкаться или сходить в туалет, воспринималось как нечто само собой разумеющееся. Это было простое и понятное преимущество собственника. «Рабу непозволительно испытывать чувство стыда».43

Вот только сама свобода в городе, где даже сенаторы подвергались пыткам и кнутам, уже не была тем, чем была прежде. Последствия, даже для самых знатных, были крайне тревожными. В 47 г. н. э., за год до того, как Кальпурния посетила Клавдия в Остии, одна из самых ярких и харизматичных фигур Сената была уничтожена. Валерий Азиатик, обвинённый в различных преступлениях, был арестован на курорте Байи и доставлен обратно в Рим в цепях. Его обвинителем был старый соратник Германика, человек столь же предприимчивый, сколь и беспощадный, по имени Публий Суиллий Руф. Его талант, когда ему дали жертву, заключался в том, чтобы глубоко вонзить челюсти – и, конечно же, на закрытом суде, на котором присутствовали Клавдий и Луций Вителлий, Суиллий именно это и сделал. Завершая многочисленные обвинения, он, для пущей убедительности, обвинил Азиатика в самом крайнем извращении: в том, что он «мягкий и уступчивый, как женщина». 44 Узник, молчавший до этого момента, счёл эту клевету слишком суровой. «Спроси своих сыновей, Суиллий», — крикнул он. «Они подтвердят, что я настоящий мужчина». Отчаянная, агрессивная шутка — но и нечто большее. Презрение к Суиллию, отцу сыновей, которых Азиатик использовал как женщин, было также презрением к настолько гнилому ордену, что он дал власть такому человеку. Позже, когда Азиатика приговорили к смерти, но позволили, по рекомендации Луция Вителлия, выбрать способ своей смерти, он ещё более открыто выразил своё презрение к режиму Клавдия. Он заявил, что предпочёл бы погибнуть от рук Тиберия или Калигулы, чем по велению льстивого Вителлия, чей рот был прогорклым от пристрастия к лаканию гениталий. А затем, убедившись, что пламя его погребального костра не причинит вреда деревьям его любимого сада, Азиатик перерезал себе вены.

Дерзкое утверждение собственной мужественности и самоубийство: в конечном счёте у него не было других средств сохранить своё достоинство гражданина. То, что Клавдий, параноидальный и неуверенный в себе, боялся оставить его в живых, было достаточно ясно; но это была далеко не вся история. Сенаторы, убеждённые в умственной неполноценности императора, видели в судьбе Азиатика подтверждение всех своих самых тёмных подозрений: он был доверчивой игрушкой извращенцев, и даже хуже. «Он, более заметно, чем любой из его сверстников, находился под властью рабов – и женщин». 45 Конечно, когда дело дошло до определения человека, в конечном счёте ответственного за падение Азиатика, консенсус был очевиден. Мессалина завидовала его садам и хотела их заполучить себе. Хуже того: он умер, удовлетворяя её страсть к Мнестеру, бывшему любовнику Калигулы и самому известному актёру Рима, который, по слухам, крутил романы как с самой Мессалиной, так и с не менее знатной красавицей по имени Поппея Сабина. Обвинение Азиатика позволило убить двух зайцев одним выстрелом: среди обвинений, выдвинутых против него, было одно в прелюбодеянии с Поппеей. Мессалина, далекая от того, чтобы оставаться в стороне, присутствовала на его тайном суде; и она задействовала своих агентов, как раз когда Азиатика осуждали, чтобы заставить соперницу покончить с собой. Короче говоря, ничто не могло быть более унизительным и гротескно грязным. Один из самых выдающихся сенаторов Рима, человек, некогда стремившийся править миром, был принесён в жертву на алтаре женской ревности.

«Как стыдно быть покорным девушке». 46 Максима Овидия была тем, что римские моралисты всегда принимали как должное. Будь то на поле боя или в спальне, мужчины были настолько очевидно предназначены богами для того, чтобы держать руку на пульсе, что очень немногие из них когда-либо задумывались об этом. «Поистине несчастным было бы состояние, если бы женщины узурпировали мужские прерогативы – будь то сенат, армия или магистратуры!» 47 Сама перспектива была невероятной. Тем не менее, в городе, где женская ссора из-за актера, похоже, закончилась гибелью дважды консула, было ясно, что что-то пошло не так. То, что женщины богатства и воспитания могли использовать свое влияние на благо своих мужчин, было одно; то, что они должны были открыто выставлять это напоказ, — совсем другое. Что бы ни пересказывали о Ливии, она всегда считала необходимым, прежде чем вознестись на небеса и занять место рядом с Августом на его небесном троне, действовать из тени. Конечно же, она никогда не думала дурачить мужа. Однако, похоже, – если верить всё более бурлящему потоку сплетен – именно этим и занималась Мессалина. Через несколько дней после самоубийства Поппеи Сабины Клавдий пригласил её мужа на ужин и спросил, где его жена. Узнав о её смерти, он лишь опешил. Тем, кто презирал императора, казалось, что Мессалина обвела его вокруг пальца. Доверчивый и одурманенный, он передал в её руки всех сильных мира сего. Консулы, префект претория, внучка Тиберия – все они были устранены в результате её махинаций. Те, кто дорожил своей шкурой, обязательно подползали к ней. Луций Вителлий, этот опытный мастер, даже умолял разрешить ему снять с неё обувь, «и, сняв её правую туфлю, он просунул её между тогой и туникой, всё время нося с собой и время от времени целуя».48 Это было не просто унизительно, это было до крайности кастрировано.