Нарцисс вышел вперед. Посланный вперед своего господина, который не собирался отправляться в Британию, пока не убедится в успехе вторжения, вольноотпущенник смело обратился к мятежникам и начал читать им лекцию об их долге. Его тут же поглотили вопли насмешек. Настроение становилось все отвратительнее с каждой минутой. Казалось, дисциплина была полностью потеряна. Вдруг один из легионеров крикнул: «Ио Сатурналия!» — и его товарищи начали смеяться. Крик разнесся по всему лагерю. Внезапно солдат охватило праздничное настроение. Угроза насилия исчезла, и армия вернулась к повиновению. Когда легионы сели на транспортные корабли, это было словно на праздник. С этого момента больше ничего не произошло, что могло бы поколебать их дисциплину. Наоборот, все прошло так хорошо, как и могли надеяться планировщики вторжения. Море для переправы было спокойным; три плацдарма были захвачены без сопротивления; Бритты дважды потерпели поражение, и один из двух вождей катувеллаунов остался мёртвым на поле боя. Правда, сопротивление было далеко не сломлено. Выживший сын Кунобелина, хитрый и неутомимый воин по имени Каратак, оставался на свободе, в то время как к северу и западу от острова, в землях, где даже глиняные горшки были в диковинку, не говоря уже о чеканке монет и вине, скрывались племена, едва слышавшие о Риме. Тем не менее, с переправой через Темзу и разбитым лагерем на северном берегу реки, очевидно, пришло время послать за главнокомандующим. Слава окончательного разгрома катувеллаунов и получения их формальной покорности принадлежала одному человеку, и только ему.

Несмотря на хромоту, Клавдий не был совершенно невероятным завоевателем. Высокий и крепкого телосложения, он обладал седыми волосами и выразительными чертами лица, которые римский народ ожидал от своих старших государственных деятелей; и когда он сидел или стоял неподвижно, не составляло труда принять, что он действительно может считаться императором. Для самого Клавдия, который всю свою юность провел взаперти в своем кабинете, пока его старший брат изображал героя войны, возможность повести армию в бой была осуществлением мечты. Он не упустил ее. Выступая во главе своих легионов, он делал это как воплощение римской мощи. Катувеллауны, должным образом запуганные, начали таять. Продвижение вдоль северного берега устья Темзы к их столице, беспорядочному комплексу дамб и круглых домов под названием Камулодун, встретило незначительное сопротивление. Сам Камулодун, обороняемый лишь грубо высеченными укреплениями и деморализованным гарнизоном, быстро пал. Войдя в поселение с триумфом, Клавдий мог по праву ликовать, что доказал свою состоятельность в самых благородных и воинственных традициях своей семьи. Его имя теперь имело даже большее значение, чем имена Друза или Германика. Вскоре после штурма Камулодуна в ставку Клавдия прибыла группа британских вождей, и среди них был король группы отдаленных островов Оркнейских, насчитывавших тридцать, и расположенных так далеко на севере, что зима там была бесконечной ночью.29 Приняв покорность столь экзотической фигуры, Клавдий понял, что его самые сокровенные мечты о вторжении сбылись. «Океан был пересечен и – фактически – покорен».30

Затем, через шестнадцать дней после первого вступления на землю Британии, император снова отправился в путь, обратно в Рим. У него не было нужды задерживаться на сырой и неблагоустроенной границе. Пусть его подчиненные преследуют Каратака, штурмуют городские крепости и завершают усмирение острова. Клавдий добился того, что намеревался сделать. В конце концов, сами бритты никогда не были главной целью его усилий. Он всегда держал в уме других противников, более важных для себя. Самой серьезной угрозой его безопасности был не Каратак, а его собственные равные. Будучи опытным игроком, он тщательно взвесил все шансы, прежде чем решиться на шестимесячное отсутствие в столице. Даже после смерти Винициана и его сообщников-заговорщиков угли восстания не были полностью потушены. Незадолго до отъезда Клавдия всадник был осужден за заговор против него и сброшен со скалы Капитолия; Затем, предзнаменованием, неизменно предвещавшим государству катастрофические потрясения, стал филин, влетевший в святилище храма Юпитера. Неудивительно, что перед походом Клавдий позаботился о том, чтобы принять все меры предосторожности. Управление столицей было поручено безупречно преданному придворному Луцию Вителлию. Другие, менее сговорчивые сенаторы, тем временем удостоились высшей чести сопровождать Цезаря в Британию. Среди них выделялись Валерий Азиатский и Марк Виниций – оба, что не случайно, когда-то сами заявляли о своих претензиях на верховную власть. Теперь же, с завоеванием Британии, не было ни малейшей надежды на то, что кто-то вырвет ее из рук Клавдия. Слава о его успехах наполнила мир. На Корсике изгнанный Сенека, отчаянно желавший вернуться домой, приветствовал торжествующего Императора как «всеобщее утешение человечества»31; в греческом городе Коринфе его победа получила собственный культ; на другом берегу Эгейского моря, в городе Афродисиаде, яркий скульптурный рельеф изображал Британию в виде несчастной красавицы с обнажённой грудью, поваленной на землю устрашающе мускулистым Клавдием. Человек, которого всю жизнь презирала собственная семья как дергающегося, пускающего слюни калеку, в воображении далёких провинциалов преобразился в нечто бесконечно более дерзкое: в покоряющего мир сексуального бога.

Однако, естественно, именно в Риме победа Клавдия произвела наибольший фурор. Сенат, понимая, чего от него ждут, должным образом проголосовал за то, чтобы воздать вернувшемуся герою полный комплект почестей: триумф, множество статуй, особенно роскошную арку. Его семья тоже купалась в лучах его славы. Мессалина получила то же право разъезжать по Риму в карпентуме, которым ранее пользовалась Ливия, а их новорожденный сын был удостоен пышного имени «Британик». Здесь, для Цезаря, всегда болезненно сознающего, что в его жилах нет крови Августа, события были многообещающими. Уже годом ранее он обеспечил Ливии божественные почести, которыми её не удостоили Тиберий и Калигула, тем самым обеспечив себе статус внука бога. Но одного лишь прошлого для легитимности было недостаточно. Клавдий понимал, что ему следует смотреть и в будущее. Теперь, осчастливив своих подданных, он положил начало. Он заложил основы собственной династии.

Будучи историком и внимательным исследователем прошлого, император прекрасно понимал, что нужно, чтобы римский народ считал его великим человеком. Его высшим образцом для подражания и человеком, именем которого он клялся, был Август – как и следовало ожидать. Тем не менее, как и Тиберий, он с восторгом вслушивался в предания, унаследованные от далекого прошлого Рима. Добродетели и ценности Республики в её наиболее героических проявлениях никогда не переставали волновать его. И как антиквар, и как Клавдий, он чувствовал глубокую связь с традициями, зародившимися за столетия до Августа. Вторгнуться в Британию с её колесницами, глинобитными хижинами и рощами, населёнными призраками, для такого человека, как Клавдий, означало совершить путешествие во времени, к самому зарождению его города, в ту сказочную эпоху, когда граждане собирались на Марсовом поле, прежде чем отправиться на войну против городов, расположенных всего в нескольких милях от него. В знак этого Клавдий позаботился о том, чтобы воссоздать сцену штурма Камулудуна прямо на Поле, чтобы хотя бы на один день среди мрамора, фонтанов и изящно украшенных беседок можно было снова увидеть яростную вспышку оружия.

Затем, в 51 году н. э., ему представилась ещё более блестящая возможность предстать в образе героя из исторической книги. Каратак, после серии смелых и всё более отчаянных последних сражений, был наконец взят в плен вождём соперников, продан завоевателям и доставлен в Рим в цепях. Благородство его манеры, когда его торжественно водили по улицам, вызывало всеобщее восхищение; и Клавдий, не сводивший с него глаз римского народа, благодаря изучению исторических книг точно знал, что делать. Давным-давно Сципион Африканский взял в плен африканского царя, а затем, проведя его в триумф, приказал пощадить его – жест властного великодушия. Клавдий, к всеобщему одобрению, сделал то же самое. По его приказу оковы с британского короля были сняты. Каратак, получив возможность свободно бродить по Риму и смотреть на людей, которые его победили, сыграл свою роль в этой драме, вслух удивляясь, как они вообще могли когда-либо стремиться завоевать его собственную, жалкую и отсталую страну. Все согласились, что это событие было похоже на эпизод из сборника поучительных историй. В сенате Клавдия чествовали щедрыми похвалами. «Его слава была сравнима со славой любого, кто когда-либо показывал римскому народу пленного царя».32

Разумеется, сам Клавдий был слишком проницателен, чтобы слишком доверять этим излияниям. Он знал, что в Сенате всё ещё сильна обида на него. Однако Сенат – это не Рим. Клавдий, глубоко погруженный в летописи своего города, понимал это лучше всех. В отличие от Тиберия, чья преданность наследию прошлого лишь укрепила его в инстинктивном презрении к черни, его племянник с большей теплотой относился к плебсу. Благодаря годам учёбы он понимал, что многие выдающиеся достижения Республики были в равной степени обусловлены как народом, так и Сенатом. Именно поэтому за год до пленения Каратака Клавдий воспользовался своими триумфами в Британии, чтобы сделать сильный жест. На протяжении веков, с тех пор как Ромул впервые вспахал померий, различные завоеватели расширяли священную границу, обозначавшую пределы Рима, – ибо традиция позволяла это делать только тем, кто увеличивал владения города. Во всяком случае, именно так утверждал Клавдий в своей речи в Сенате – и кто, зная о его исчерпывающих антикварных изысканиях, мог оспорить его утверждение?33 Восемьсот лет, с тех пор как Ромул победил Рема в их борьбе за основание города, Авентин находился за пределами померия – но теперь это не так. По приказу императора начали прорастать каменные знаки, опоясывающие его склоны на равном расстоянии и провозглашающие холм не меньшей частью Рима, чем Палатин. Во времена Тиберия попытка Сеяна добиться расположения жителей Авентина ускорила его падение; но теперь, семнадцать лет спустя, племянник Тиберия не стеснялся добиваться их расположения. Клавдий, само собой разумеется, не забыл свою историю. Он прекрасно знал, что увековечивало святилище Либера на склонах Авентина: классовую борьбу, одержанную плебсом в первые десятилетия Республики, и установление его политических прав. Каждый памятный камень, отмеченный прерогативами императора, напоминал о том, что он считал привилегией обладать полномочиями трибунов. Завоеватель, да, но и друг народа.

И, по его собственному мнению, в этом не было ничего даже отдаленно не свойственного Клавдию. В отличие от своего мрачного и надменного дяди, Клавдий не считал наследие прошлого своей семьи поводом презирать интересы плебса. Наоборот. Расточительство средств на сооружения, способные служить благу каждого гражданина, было ценной и почитаемой традицией среди римской аристократии. Иначе зачем бы Аппий Клавдий, щедро наделенный добычей, добытой на службе Республике, тратить её на дорогу? Мысль о том, чтобы потратить её на какой-нибудь показной, но бесполезный монумент, подобно фараону, была совершенно чужда законам его города. Спустя столетия римский народ гордился тем, что его самые впечатляющие сооружения, в отличие от сооружений иноземных деспотов, были исключительно практичны по своему назначению. «Гораздо лучше, чем какая-нибудь бессмысленная пирамида». Клавдий, ещё помнивший, каково это – считать медяки, согласился. При всем своем уважении к традиционным ценностям своих сограждан он не желал тратить деньги на проекты, которые не служили бы их долгосрочным интересам. Теперь, когда взятки, которыми он щедро осыпал армию в первые дни своего правления, остались позади, он стремился разумно распоряжаться финансами и разумно расходовать средства. Помогали грабежи в Британии, а также проницательность Палласа. Хотя вольноотпущенника все презирали как вульгарного выскочку, его математический интеллект был неоспорим. Это подтверждалось двумя фактами: Клавдий не стал, в отличие от своего предшественника, объектом ненависти за свои поборы, и, тем не менее, он сумел вложить значительные средства в инфраструктуру.

В результате в городе, где строительные площадки неизменно были самым надежным источником занятости, доход оказался гораздо более надежным, чем беспорядочные подачки того рода, которые предпочитал Калигула. Однако главный фокус инженерных амбиций Клавдия лежал далеко за пределами самой столицы. Это было не потому, что Рим после его обновления Августом стал настолько красивым, что не нуждался в дальнейших улучшениях. Совсем наоборот. Именно потому, что толпы людей все еще гнили в обширных, задыхающихся от смога трущобах, которые казались богачам в их просторных виллах «жалкими, темными местами, куда сбрасывают навоз и другие отходы»35, Клавдий решил очистить нечистоты. Будучи частным ученым, он был очарован гидравликой, со знанием дела писав о наводнениях в Месопотамии; но, естественно, будучи историком, он также обращался к прецеденту, чтобы руководствоваться им в своих действиях. Другие члены его семьи, от Калигулы и вплоть до неизбежного Аппия Клавдия, также заказывали акведуки в свое время. Однако ни один из них не довел до завершения ничего хоть сколько-нибудь масштабного, как пара, построенная Клавдием. Протянувшись на многие мили, пересекая глубокие долины и проходя по крутым холмам, они почти удвоили подачу воды в сердце Рима. Повсюду в городе, даже в самых жалких кварталах, где путаница переулков была завалена мусором и дерьмом, свинцовые трубы питали бьющие фонтаны и обеспечивали прохладу далеких гор. Хотя изначально оба акведука заказал Калигула, это достижение было во многом личным делом Клавдия. На последнем подходе к городу величественность арок, когда они шли по полям, ни разу не выдав ни малейшего намёка на хромоту, дополнялась характерным характером их каменной кладки: грубой и подчеркнуто старомодной, словно высеченной из скалы, оставшейся от прошлого Рима. «Кто может отрицать, что это — непревзойдённые чудеса света?»36. Возможно, сенаторы были озлоблены, но не плебеи. Они знали, что в Клавдии они нашли лидера, который серьёзно относился к своим обязанностям перед ними как их поборник.