Началось всё, как это часто случалось прежде, с попытки создать видимость семейной гармонии. Стремясь утвердить свою власть главы Августейшего Дома, Клавдий вернул двух своих племянниц из изгнания, к которому их приговорил Калигула; но Юлия Ливилла, в отличие от Агриппины, не усвоила урок. Говорили, что она закрутила роман с сенатором, которого широко чествовали – не в последнюю очередь им самим – как самого блестящего человека своего поколения: ослепительным оратором и интеллектуалом по имени Сенека. И это была не самая пикантная деталь. Ходили также слухи, что дядя Юлии, очарованный её юными прелестями, проводил с ней больше времени, чем подобало старику. Как бы то ни было, один только слух об этом сделал её смертельным врагом. Молодая и красивая жена Клавдия, Валерия Мессалина, обладала не только жемчужными зубами, но и тесными связями. Как и Юлия, она была двоюродной внучатой племянницей Августа и не имела ни малейшего намерения уступать преимущество сопернице. Не помогало ей и то, что она была дочерью Домитии Лепиды, чья сестра взяла юного Домиция под свое крыло после изгнания его матери Калигулой, и была сердечно ненавидима Агриппиной как соперница в борьбе за любовь ее сына. Неудивительно, что отношения между женой Клавдия и его двумя племянницами были токсичными. Когда новость о романе Юлии с Сенекой стала всеобщей известностью, именно Мессалина стала объектом многих подозрений в утечке. Это, безусловно, означало катастрофу для пары. Сенека был с позором сослан на Корсику, а Юлия – снова – на остров-тюрьму. Там, вскоре после этого, она умерла от голода. Спустя год после переворота, который привел Клавдия к власти, все его разговоры о новом начале уже казались пустым звуком.

Однако самый тяжкий удар по его репутации был еще впереди. Спустя год после переворота Клавдий оставался нервным и неуверенным в себе. То, что его администрация была явно менее кровавой, чем у его предшественника, не впечатляло его критиков. Сенаторы, выразившие свое негодование по отношению к нему в роковой день убийства Калигулы, продолжали презирать его как глупца, в то время как казнь Силана по приказу вольноотпущенника, казалось, предлагала мрачное предзнаменование того, куда может катиться его режим. Особенно был возмущен Анний Винициан, чьи амбиции возглавить римский мир были так решительно подавлены поддержкой преторианцев Клавдия, но чья страсть к плетению тонких сетей заговоров осталась неугасимой. Год спустя, в середине 42 г., он был готов попытаться совершить собственный переворот. На Балканах командующий двумя легионами обязался поддержать восстание; В Риме – многочисленные сенаторы и всадники. Клавдий, получив оскорбительное письмо с требованием отставки, был настолько расстроен, что на какое-то время отчаялся в своих перспективах; но, как оказалось, не напрасно он дал военным такие щедрые взятки. Солдаты на Балканах отказались присоединиться к восстанию; их командир покончил с собой; то же самое сделал и Винициан. Другие участники заговора, не решавшиеся последовать примеру своих вождей, были вынуждены сделать это с помощью устыжения. Самым известным из всех своих колебаний был бывший консул по имени Пет. Держа меч в дрожащей руке, но боясь на него упасть, он позволил жене вырвать его у него, которая тут же сама на него упала. «Смотри, Пет, – сказала она, умирая, – это не больно».23

Суровый характер этого увещевания, пропитанного духом римской женственности в её древнейшем и героическом проявлении, вызывал всеобщее восхищение; ведь всё остальное, связанное с неудавшимся переворотом, было до крайности отвратительным. И снова, как в самые тёмные дни правления Тиберия, трупы сваливали на Гемонийскую лестницу и уносили на мясницких крюках. И действительно, измученным и растерянным сенаторам их мир казался перевёрнутым с ног на голову. Некоторые заговорщики спасли свою шкуру, подкупив Нарцисса, чтобы тот вступился за них; другие, что ещё более шокирующе, были подвергнуты пыткам. Вот истинная мера того страха, который испытал Клавдий: ведь существовала лишь одна категория лиц, которые по закону могли быть подвергнуты такому унижению во время расследования государственной измены, – рабы. Специалисты, искусные в искусстве извлечения информации, как правило, находили себя в частных похоронных бюро, предлагая свои услуги в качестве дополнения к своему основному доходу. Такие люди виртуозно владели дыбой для отделения конечностей, обжигали голое тело смолой или раскаленным металлом, владели кнутом с железным наконечником. 24 То, что подобные ужасы были учинены над сенаторами и всадниками, оставило шрамы на всей римской элите, которые было нелегко залечить. Что были все эти благозвучные заявления нового императора о милосердии, как не гротескная шутка, и что все его публично заявленные амбиции стать новым августом, как не чудовищный фарс? Сенат зализывал раны и не забывал.

То же самое произошло и с Клавдием, после того как первый шок от заговора против него утих и он нашёл время перевести дух. Первый год императорства потенциально мог нанести урон его репутации, а следовательно, и его долгосрочным перспективам – и он это понимал. Однако он не отчаивался. Он также знал, какие безграничные ресурсы доступны ему как Цезарю, и что даже такой человек, как он сам, старый, недееспособный и всеми презираемый как глупец, способен на многое. Несмотря ни на что, он оставался самым могущественным человеком в мире.

В следующем году Клавдий был полон решимости продемонстрировать это раз и навсегда.

Хлеб и британцы

В 42 г. н. э., через год после прихода к власти Клавдия, римский наместник по имени Светоний Паулин повёл армию к границам Мавритании, а затем и за её пределы. Мавры, народ, живший по другую сторону пролива от Испании и славившийся своим умением метать дротики верхом без седла и высокими стандартами гигиены полости рта, давно находились в орбите Рима; но лишь недавно было принято решение об их официальном включении в состав империи. В Мавритании было многое, что могло возбудить интерес римской высшей элиты, в том числе, не в последнюю очередь, производство пурпурной краски, которой окрашивали тоги. Последний царь мавров, который, в силу своего происхождения от Антония и Клеопатры, был родственником Калигулы, когда его двоюродный брат вызвал его в Лугдунум, решил надеть особенно яркий плащ. Роковой акт превосходства. В Мавритании мавры с возмущением встретили известие о казни своего короля. Вспыхнуло восстание.

Клавдий, унаследовав кризис от Калигулы и не желая, чтобы ситуация вышла из-под контроля, распорядился о преобразовании королевства в провинцию. Это было взвешенное решение, принятое по расчётливым причинам, но не только им. Будучи учёным, Клавдий интересовался отдалёнными регионами, выходившими за рамки государственных дел. К югу от городов, расположенных у моря, куда регулярно приезжали купцы из Италии, а архитектура подражала лучшим образцам Рима и Александрии, простирался совершенно иной мир. Населённый племенами, столь невыразимо дикими, что ели сырое мясо и не стеснялись пить молоко, он никогда прежде не был затронут римскими войсками. В свою очередь, за ними маячила ещё более фантастическая страна, окутанная, как долгое время считалось, вечными облаками, и где, как говорили, жители никогда не видели снов. Светоний Паулин вёл своих людей в Атласские горы, «столп, поддерживающий небо».25

Реальность, в конце концов, не совсем соответствовала басням, рассказанным о горном хребте. Там были глубокие сугробы, даже летом – но не вечные облака. Пустыни за Атласскими горами были раскаленными и покрытыми черной пылью. Туземцы жили, как собаки. Тем не менее, экспедиция не была полностью напрасной. Леса, окружавшие горный хребет, как сообщал Паулин в Рим, были полны чудес: высокие деревья с листьями, покрытыми «тонким пушистым волокном»26, похожим на шелк; дикие слоны; всевозможные виды змей. Вернувшись в Рим, Клавдий был в восторге от этой новости. Она сыграла на всех его страстях. Будучи частным лицом, лишенным возможности путешествовать из-за своих физических ограничений, он с любовью переписал подробности экзотической флоры и фауны в панорамный географический справочник: ароматные листья, которыми парфяне посыпали свои напитки; кентавр, родившийся в Северной Греции и умерший в тот же день. Теперь, став императором, он имел гораздо более широкую сцену для проявления своего энтузиазма. Римские завоеватели издавна привозили в свой город растения и животных из дальних стран. Именно поэтому в садах, подобных тем, что принадлежали Валерию Азиатскому, задыхающийся от смога горожанин мог иметь возможность вдохнуть ароматы далёких лесов и полюбоваться цветением диковинных цветов. Именно поэтому животные, подобные тем, что открыл Паулин, были постоянным источником развлечений в Риме. Помпей выставил первого носорога, которого увидел город, Юлий Цезарь – первого жирафа. Август, в знак своей победы над Египтом, проехал по Риму с бегемотом, ковыляющим в его свите, в то время как сам Клавдий по торжественным случаям мог приказать запрячь в свою колесницу слонов. Не случайно все эти существа, как и многие другие, прибыли из Африки – континент славился как «кормилица диких зверей». 27 Естественно, однако, что сама по себе демонстрация этих животных давала римскому народу недостаточное представление о свирепости этих животных и о том подвиге, который представляла собой их транспортировка со всех концов света. Более познавательным и, безусловно, более привлекательным для публики было сразить их с обученными охотниками и заставить их сражаться насмерть. Только тогда зрители могли получить должное представление о том, чего добивались ради римского народа легаты, подобные Паулину, укрощая земли, кишащие львами и крокодилами. Только тогда они могли начать ценить задачу, предпринятую Клавдием Цезарем по умиротворению и упорядочиванию мира.

Не то чтобы укрощение диких зверей было единственным мерилом величия Рима. На другом конце света, среди бурлящего и бурлящего Северного океана, ждали испытания ещё более грозные, чем те, с которыми столкнулся Паулин. Никто не мог точно знать, что лежит за пределами, исследованными римским флотом, хотя путешественники рассказывали об островах, населённых дикими варварами: одни с лошадиными копытами, другие с такими огромными ушами, что они закрывали их обнажённые тела, – и, наконец, далеко за ними, о таинственной стране Туле и ужасающем море замёрзшего льда. Для Клавдия дикие просторы и чудеса Северного океана имели особое значение, ведь именно его отец в 12 году до н. э. стал первым римским полководцем, совершившим по нему плавание. Двадцать восемь лет спустя Германик повторил этот подвиг; и хотя с тех пор ни один римский полководец не водил флот через Океан, теперь у Клавдия был шанс последовать примеру отца и брата. Однако его амбиции не ограничивались исследованиями. Несмотря на свою хромоту и пятьдесят четыре года гражданской жизни, он стремился к ещё более героическому подвигу: завершению завоевания, которое не удалось осуществить Юлию Цезарю. Пришло время не просто пересечь Океан, но и создать в нём новую провинцию: завоевать для римского народа остров Британию.

У Клавдия были веские причины командовать вторжением в начале лета 43 года. Обстоятельства редко выглядели столь многообещающими. Сам остров сотрясали династические перевороты. Не только Кунобелин, ветеран-вождь катувеллаунов, недавно умер, оставив свои земли двум сыновьям, но и соседнее королевство на южном побережье распалось в такой дикой борьбе за власть, что его король бежал к римлянам. В то же время на противоположной стороне Ла-Манша подготовка к высадке десанта была в самом разгаре. В Булони, где Калигула приказал построить высокий маяк высотой около 60 метров, чтобы освещать путь через океан, флот, способный переправить четыре легиона, ждал приказа отплыть. Скопление там солдат свидетельствовало о многолетнем планировании. Экспедиция Калигулы на север не была, как утверждали его критики, просто проявлением безрассудства. Именно благодаря двум легионам, набранным по его приказу, удалось подготовить значительные силы вторжения, не ослабляя чрезмерно оборону Рейна. Тем временем на самом Рейне всё было спокойно. Умиротворяющая кампания Гальбы прошла настолько успешно, что Клавдий, исполнявший обязанности главнокомандующего, был удостоен триумфальных почестей. Два наиболее непокорных германских племени были окончательно разгромлены. Сияние победы ещё больше усилилось благодаря возвращению орла, утерянного Арминием. Лучшего предзнаменования и представить себе нельзя.

Или это было возможно? Для легионеров, стоявших лагерем на берегу Ла-Манша, все, что пробуждало воспоминания о судьбе Вара, было способно вызвать глубокую тревогу. Само по себе быть запертым не на той стороне Рейна было плохо, насколько ужаснее была перспектива оказаться на мель не на той стороне океана. Мало кто знал много о Британии - но то, что они знали, было глубоко отталкивающим. Туземцы были, если уж на то пошло, еще большими варварами, чем германцы. Они красили себя в синий цвет; они держали своих жен общими; они носили волосы на верхней губе - причуда настолько гротескная, что в латыни даже не было для нее слова. Да и их женщины были не лучше. Сообщалось, что они красили свои тела в черный цвет, а иногда даже ходили голыми. Дикари, способные на такие невыразимые обычаи, явно были способны на все; и, конечно же, точно так же, как частью ужаса германцев было то, что они практиковали смертоносные обряды в глубине своих мокрых лесов, так и у бриттов были жрецы, которые, как сообщалось, в рощах, украшенных омелой, совершали человеческие жертвоприношения и каннибализм. Эти «друиды», как называли жрецов, когда-то наводнили и Галлию, пока их не преследовали по приказу Тиберия; но за океаном, за пределами суровой досягаемости римского закона, они все еще процветали. «Магия и по сей день держит Британию в своей тени».28 Неудивительно, что, получив приказ отправиться в страну такого колдовства и угрозы, многие солдаты должны были побледнеть. Вскоре ропот перерос в открытое восстание. Легионеры начали складывать оружие и наотрез отказываться садиться на транспортные суда.