Конечно, большинство из них так и не смогли даже попытаться. Дом Цезаря кишел рабами, и если многие из них были заняты на самой низменной работе, то другие специализировались на обязанностях, которые не сулили им больших перспектив продвижения по службе. Быть обязанным полировать зеркала императора, или следить за его благовониями, или шить его наряды – вряд ли это было прямой дорогой к влиянию и богатству. Однако, получив должность, связанную с его финансами, можно было рассчитывать на гораздо более многообещающие перспективы. Даже в провинциях рабы, которые вели счета Цезаря или выдавали деньги легионам от его имени, часто преуспевали. Один счетовод в Галлии владел шестнадцатью рабами, включая врача, двух поваров и человека, ответственного за его золото, а управляющий в Испании славился тем, что обедал с серебряной посуды, и в итоге стал таким толстым, что получил прозвище «Ротунд». Неудивительно, что именно в Риме продвижение по службе могло быть самым быстрым. На Палатине, «всегда при Цезаре, заботясь о его делах, посвящённый в священные тайны богов»13, раб был не хуже других способен постигать тайны империи. Неправильно сыграй — и он мог кончить, как секретарь Августа, которого поймали с поличным за продажей письма и сломали ноги. Умело сыграй — и он мог кончить, как Каллист: не только богатым, могущественным и грозным, но и вольноотпущенником.

То, что они были готовы сделать рабов гражданами, всегда было священной традицией римского народа. Даже их предпоследний царь, всеми почитаемый воин и администратор по имени Сервий Туллий, якобы когда-то имел рабское звание. Правда, сам Клавдий – чьи личные интересы включали древнюю историю, а также азартные игры – оспаривал эту традицию и утверждал, что царь изначально был этрусским авантюристом по имени Мастарна; но у большинства римлян не было времени на такое учёное крючкотворство. То, что Сервий был рождён в рабстве, было очевидно как из его имени, так и из его настойчивого заявления, сделанного вопреки аристократическому сопротивлению, что римский народ будет укреплен, а не ослаблен, принимая в свои ряды тех рабов, которых он захочет освободить. «Ибо вы были бы глупцами, – сказал он своим согражданам, – если бы завидовали им в гражданстве». Если вы считаете их недостойными своих прав, то не освобождайте их – но почему, если вы считаете их достойными, отворачиваетесь от них только потому, что они чужеземцы? 14 Логика этого казалась неоспоримой; и так и случилось, что на протяжении веков рабство служило многим способным людям перевалочным пунктом на пути к становлению римлянами. Когда во 2 г. до н. э. был принят закон, ограничивающий количество рабов, которые можно было освободить по завещанию гражданина, он ясно обозначил то, что всегда было руководящим принципом рабовладельцев в городе: только талантливые могли пополнить их ряды.

Прогуливаться по Форуму и видеть иностранцев, выставленных на продажу у подножия Палатина, со скованными конечностями и побеленными мелом ступнями, обозначающими их как импорт, было, пожалуй, лишь возможностью увидеть выдающихся людей завтрашнего дня. «Никто не знает, на что он способен, пока не попробует». Такова была максима знаменитого острослова по имени Публилий Сир, который, как следовало из его имени, был первоначально привезён в Италию из Дамаска в цепях, но, получив свободу, стал ведущим римским драматургом и был коронован в этом качестве самим Юлием Цезарем. Его двоюродный брат, также попавший в рабство, стал первым астрономом города. Другой вольноотпущенник, первоначально отправленный на том же невольничьем корабле, что и оба кузена, основал изучение латинской грамматики, обучая Брута и Кассия. Рим за эти годы изрядно выиграл от притока иностранных талантов. «Это не преступление, — как однажды сказал Овидий, — иметь намазанные мелом ноги».15

Даже право баллотироваться на государственную должность, хотя и было отказано самим вольноотпущенникам, было открыто для их сыновей. Многие этим воспользовались. Хотя магистрат, который мог проследить свою родословную до раба, естественно, делал все возможное, чтобы замять это, все знали, что «многие всадники и даже некоторые сенаторы произошли от вольноотпущенников». 16 Сам Август, столь суровый в своем настойчивом требовании соблюдения приличий, был вполне доволен тем, что считал своими друзьями сыновей бывших рабов. Ведий Поллион, финансист, известный своей экстравагантной домашней обстановкой, был одним из таких людей. Так же было и гораздо более ценное украшение режима Августа – человек, которому принцепс поручил воспеть возрождение Рима, поэт, которым восхищались и которого ценили десятилетия спустя после его смерти. «Я – сын человека, освобожденного от рабства». 17 Гораций, конечно же, никогда не думал отрицать это.

И всё же, даже чтя долг перед отцом, чья преданность и финансовая поддержка обеспечили ему столь блестящий старт в жизни, он так и не смог полностью избавиться от некоторой тошноты. «Никакая удача не может изменить воспитание человека». Гораций был достаточно римлянином, чтобы опасаться, что рабство может оставить неизгладимый след. Самым верным мерилом достижений вольноотпущенника было рождение сына, презирающего то, чем он был. Возможно, именно поэтому, будучи отнюдь не мягкими, сыновья бывших рабов, рабовладельцы, как правило, славились своей жестокостью. Ведий Поллион, склонный к крайностям во всём, с удовольствием скармливал неуклюжих пажей огромным плотоядным угрям. Даже Август был шокирован. И всё же, каким бы новым ни было зрелище – аквариум, усеянный частями человеческих тел, – он лишь подчеркивал ту особенность рабства, которая заставляла вольноотпущенников так стремиться продемонстрировать, что они избавились от него навсегда. Быть рабом означало существовать в состоянии отсроченной смерти. Таков был закон. Хотя при обычных обстоятельствах хозяину запрещалось убивать своих рабов, не существовало насилия настолько ужасного, которое нельзя было бы законно применить к движимому имуществу. Служанка, нечаянно дернувшая госпожу за волосы, вполне могла ожидать, что ей в руку воткнут шпильку; официант, укравший что-то с пиршества, – отрубят руки и повесят их на шею. Мечтай о танцах, и раба непременно высекут. В самом жестоком случае шрамы от такого испытания оставляли на спине неизгладимый узор. Ремни с металлическими наконечниками были предназначены для глубоких укусов. Неудивительно, что закон требовал от работорговца сообщать, пытался ли когда-либо кто-либо из его товаров покончить с собой. Варвары, которые предпочитали самоубийство рабству, как, например, целое племя, взятое в плен во время испанской кампании Августа, вызывали восхищение. Точно так же, по тому же расчёту, те, кто подчинялся рабству, показали себя подходящими для рабства. От его низости невозможно было полностью избавиться. Свобода была подобна незапятнанной спине: потеряв её однажды, она была потеряна навсегда.

Присутствие такого человека, как Каллист, в самом сердце власти глубоко тревожило многих римлян. Все считали само собой разумеющимся, что рабы по своей природе склонны к множеству презренных привычек. Редкий хозяин не жаловался на их склонность ко лжи и воровству. По его до неприличия обставленной столовой было видно, что Каллист, будучи вольноотпущенником, был не менее склонен к воровству, чем когда был рабом. Однако негодование было не единственной реакцией на зрелище его богатства. Возникала и тревога. Человека, продавшего Каллиста Калигуле, часто можно было видеть стоящим у своего дома в очереди, ожидающим возможности вымолить одолжение, – и, получив отказ, сыпал соль на рану. Такое зрелище напоминало рабовладельцам об истине, о которой мало кто из них задумывался: состояние непостоянно, и как раб может стать свободным, так и свободный может стать рабом. «Презри же, если осмелишься, тех, до уровня которых, хоть ты их и презираешь, ты сам вполне можешь опуститься». 19 За много веков до этого, поучая римскую аристократию необходимости принимать вольноотпущенников как сограждан, Сервий Туллий высказал схожую мысль: «сколько государств перешло от рабства к свободе и от свободы к рабству». 20 Возможно, не случайно Сервий также предписывал, чтобы во время праздника Компиталий рабы приносили жертвы Ларам, и чтобы им, более того, было разрешено одеваться и вести себя как свободные люди на протяжении всего праздника. В другие дни года наблюдались похожие сцены бесчинств. В начале июля рабыни надевали лучшие одежды своих хозяек и предлагали себя для бурного секса прохожим; в декабре раздавался крик «Ио Сатурналии!» Это был бы предвестник ещё более бурного праздника смены ролей, когда рабам разрешалось отложить работу и насладиться пиршеством хозяев. Большинство людей сходились во мнении, что это был «лучший день в году»21 – и всё же мир, где каждый день был Сатурналией, едва ли был бы подходящим даже для самых праздничных граждан. Необходимо было соблюдать приличия, ибо если бы их не соблюдали, то кто мог бы сказать, чем всё может закончиться?

В недавней истории произошло достаточно событий, чтобы подсказать ответ. Не последним ужасом гражданской войны был страх перед тем, что различие между рабом и свободным, столь основополагающее для всего, что делало римский народ тем, кем он был, начало размываться и оказалось под угрозой. Бывшие рабы, вопиющим образом пренебрегая законом, осмелились узурпировать привилегии всадников, «расхаживая, хвастаясь своим богатством»; одновременно, посреди хаоса того времени, многие граждане исчезли в каторжных бандах беспринципных работорговцев. Проблема стала настолько серьёзной, что Тиберию, во время его первого срока на посту магистрата, было поручено объездить рабские бараки по всей Италии и освободить всех похищенных пленников. Порядок, установленный Августом, конечно, помог восстановить пропасть различий, которая должным образом отделяла гражданина от раба; но для тех, кто был чувствителен к своему статусу, характер его режима лишь бередил новые раны. Калигула, обладавший безошибочным талантом причинять максимальную боль, естественно, постарался нанести им сильный удар. Однажды, на глазах у всего Сената, почтенный бывший консул выразил благодарность за то, что его избежали казни, опустившись на колени, и Калигула протянул левую ногу для поцелуя, словно рабу. Его также забавляло, как за обедом ему прислуживали видные сенаторы в коротких льняных туниках, раболепно стоявшие у его головы и ног. Но самым разрушительным из всего этого было то, что он предоставил рабам право выдвигать обвинения против своих хозяев: привилегия, которой многие с энтузиазмом воспользовались. Здесь для элиты наступил последний, кульминационный ужас: обнаружить, что Калигула наблюдает за ними даже в их домах, даже в самые интимные моменты, даже среди их самых низших слуг.

Клавдий, которому самому один из рабов предъявил обвинение в совершении преступления, караемого смертной казнью, и который лишь чудом избежал осуждения, с пониманием относился к чувствам своих коллег-сенаторов. В знак этого одним из первых его действий на посту императора стал приговор к публичной порке на Форуме одного болтливого раба. Будучи Клавдием и знатоком римских традиций, он не был революционером. Тем не менее, у него были веские причины оставить Каллиста на посту. В отличие от других людей своего положения, Клавдий был ограничен своими физическими возможностями в сфере домашнего хозяйства, где талантливые вольноотпущенники были склонны к успеху, и, как следствие, необычайно чуток к их способностям. Неопытный в искусстве управления, но искренне решивший обеспечить мир эффективной системой управления, он не желал лишать себя способных подчиненных.

Поэтому, вместо того чтобы осадить Каллиста, Клавдий стал искать других, столь же талантливых вольноотпущенников, которые могли бы служить вместе с ним. Один из кандидатов выбрал себя: Палласа, раба, которому мать Клавдия доверила письмо к Тиберию, в конечном итоге послужившее падению Сеяна. Освобожденный в знак своей службы незадолго до смерти Антонии, он сочетал внушительные административные способности с абсолютной преданностью дому Клавдиев. То же самое можно сказать и о третьем вольноотпущеннике, мастере закулисных махинаций по имени Нарцисс, власть которого отчасти была обусловлена тем, что он принадлежал самому императору, а отчасти – его непревзойденным мастерством посредника. Естественно, для возмущённых посторонних его влияние на Клавдия не могло не казаться крайне зловещим: неопровержимое доказательство того, что новый император был именно таким одураченным и доверчивым глупцом, каким его всегда считали. На самом деле, однако, это иллюстрировало обратное: Клавдий был гораздо больше заинтересован в прочном фундаменте своей администрации, чем в том, что могли сказать его критики. Он знал, что у него нет законных прав на Палатин, и что его владение им было исключительно результатом его переворота; он также знал, что лучший способ удержать его – это максимально использовать его ресурсы. Мир нуждался в хорошем управлении, и Клавдий, в своей решимости обеспечить его, был рад предоставить своим самым способным вольноотпущенникам ту власть, которая была им необходима для эффективной работы. Больше не нужно было делать вид, что дом Цезаря – это не то, чем он был: двор.

Неизбежно, несмотря на эти изменения, основы режима оставались неизменными. Опора Клавдия на триумвират талантливых вольноотпущенников, хотя и повышала эффективность его правления, не способствовала успокоению водоворота интриг и борьбы за власть, которые давно стали неотъемлемой частью жизни Палатина. Бесконечная борьба за продвижение и преимущества продолжалась, как и прежде, но теперь с добавлением новой группы влиятельных лиц. Некоторые хорошо приспособились к такому развитию событий, другие – нет. Луций Вителлий, всегда чуткий к переменам веяний, плавно добавил статуи Паллады и Нарцисса в свою домашнюю святыню, сумев сохранить при Клавдии такое же высокое расположение, как и при Калигуле; однако другой сенатор, опытный полководец по имени Силан, оказался безнадежно неспособным справиться с требованиями борьбы фракций на Палатине. Перехитрив своих врагов, он был казнён по приказу императора всего через год после прихода Клавдия к власти. Точные подробности были неясны, как это часто бывает в подобных случаях; но все сходились во мнении, что последний удар был нанесён, когда Нарцисс, поспешивший к своему господину на рассвете, сообщил, что видел во сне, как его убил Силан. Этот эпизод придал Клавдию одновременно мстительный и доверчивый вид – впечатление, которое усугублялось уже нанесенным его авторитету другим, гораздо более пикантным инцидентом. Секс, инцест и изгнание: менее чем через год после захвата власти новый император оказался втянут в слишком знакомый скандал.