За несколько месяцев до своего убийства Калигула вызвал двух преторианских префектов на личную беседу. Их имена значились рядом с именем Цезонии в списке заговорщиков, составленном Капитоном, и Калигула потребовал заверений, несмотря на своё нежелание признать их виновными. Двое префектов, отчаянно уверявших его в своей преданности, выжили и рассказали об этом, но подозрения, вызванные этой встречей, не развеялись. Оба прекрасно понимали, какая судьба их ожидает, если они потеряют расположение Калигулы; но они также понимали, насколько важна для них и всех преторианцев была судьба дома Цезаря. Кого же, однако, они могли бы выбрать в качестве вероятного кандидата на власть над миром? Луция Домиция Агенобарба, сына изгнанной Агриппины и единственного живого потомка Германика мужского пола, был ещё совсем ребёнком. Придётся искать кого-то другого. Очевидно, кто-то взрослый, член Августейшей Семьи, но при этом настолько презираемый и игнорируемый своими родственниками, что даже Калигула не удосужился его устранить. С этой точки зрения, решение дилеммы префектов было очевидным. И действительно, оно было только одно.

Весть о замыслах преторианцев достигла сенаторов на Капитолии, когда они всё ещё обсуждали будущее Республики. Утверждалось, что Клавдий, после убийства племянника, спрятался за занавеской. Проходивший мимо преторианец увидел его ноги, торчащие из-под занавески, и отдёрнул занавеску. Когда Клавдий, упав на колени, взмолился о пощаде, солдат, подняв его на ноги, приветствовал императором. Конечно, трудно было представить себе человека, менее подходящего для такого приветствия, чем болезненный и явно штатский Клавдий; но это не помешало преторианцам запихнуть его в носилки, отвезти в свой лагерь и там, скопом, «наделить его верховной властью». Так, во всяком случае, об этом доложили Сенату, который встретил эту новость с предсказуемым испугом. Консулы срочно вызвали Клавдия. Он ответил тоном театрального сожаления, что его держат там, где он находится, «силой и принуждением».5 Будучи известным учёным, он знал свою историю. Он понимал, что самый верный способ добиться легитимности принцепса — это настоять на своём нежелании им быть. Как и Август и Тиберий до него, Клавдий продолжал сетовать на отсутствие у него тяги к верховной власти, хотя и делал всё возможное для её достижения. Всего один день после начала реставрации Республики, а она уже фактически умерла.

К следующему утру, когда Клавдий всё ещё надёжно обосновался в лагере преторианцев, а толпы на Форуме скандировали провозглашение императора, Сенату не оставалось ничего иного, кроме как смириться с этим. Оставалось лишь задаться вопросом, действительно ли человек, пускающий слюни и дергающийся, никогда не служивший в легионах и не являющийся Цезарем ни по крови, ни по усыновлению, является лучшим кандидатом для этой должности. Различные сенаторы, демонстрируя полное непонимание правил игры, немедленно принялись продвигать собственные претензии. Один из них, бывший консул и известный оратор по имени Марк Виниций, мог похвастаться хотя бы связью с Августейшей семьёй – ведь он почти десять лет был женат на Юлии Ливилле, опальной младшей сестре Калигулы. Второй, человек, в чьих жилах текла страсть к заговорам и амбициям, оказался в центре многочисленных паучьих сетей. Анний Винициан, как следует из его имени, был родственником Марка Виниция, но также был близким другом казнённого Лепида и хорошо знал Херею. Неудивительно, что многие уловили его следы в деле об убийстве Калигулы. Сам Винициан, выдвинув своё имя, не сделал ничего, чтобы развеять эти слухи.

Однако римский народ не имел обыкновения отдавать предпочтение людям, действующим в тени; и именно поэтому, когда Валерий Азиатский выдвинул себя в качестве третьего кандидата на мировое господство, он мог сделать это как человек, известный своим роскошным образом жизни. Его империя владений простиралась от Италии до Египта; его сады, волшебная страна экзотических цветов и не менее экстравагантной архитектуры на холмах над Марсовым полем, были самыми почитаемыми в Риме; его чувство собственного достоинства, которое Калигула так сознательно оскорбил, было верно самым надменным традициям Республики. Для запуганных рядов аристократии Валерий Азиатский стал желанным ярким пятном, напоминанием о том, кем они были когда-то, до прихода к власти цезарей. Однако, несмотря на это, у него было не больше реальных перспектив унаследовать мировое господство, чем у любого из многочисленных сенаторов, выступавших тем утром. Весь его блеск и чванство не могли компенсировать один досадный недостаток: он был не римлянином и даже не итальянцем, а галлом. Как мог такой человек надеяться сместить брата Германика, племянника Тиберия, Клавдиана? И действительно, к полудню 25 января Валерий Азиатик – как и все остальные на Капитолии – смирились с неизбежным. Сквозь стиснутые зубы сенаторы, ещё накануне с воодушевлением говорившие о восстановлении свободы, проголосовали за то, чтобы наделить человека, которого большинство из них презирало, всей полнотой власти, которой недавно обладал Калигула. Кроме того, они даровали ему титул, который Сенату никогда прежде не приходилось даровать принцепсу: «Цезарь». В тот вечер, когда пятидесятилетний инвалид, которого его собственная мать описывала как «чудака»6, покинул преторианский лагерь и направился обратно в центр Рима, чтобы завладеть Палатином, он сделал это как носитель нового, подобающего ему великолепного имени: Тиберий Клавдий Цезарь Август Германик.

Новый император играл опасно, но играл хорошо. В молодости, лишенный возможностей, которые были само собой разумеющимися для других членов Августейшей Семьи, он развил в себе такую страсть к азартным играм, что даже написал на эту тему трактат: пристрастие, которое, естественно, лишь укрепило в презрении тех, кто считал его слабоумным. И всё же именно Клавдию довелось посмеяться последним. Хотя шансы всегда были не на его стороне, он продемонстрировал неожиданную способность играть. В самый критический момент своей жизни он сделал ставку, которая принесла ему мир. Ни разу со времён перехода Рубикона Юлием Цезарем не случалось столь вопиющего военного переворота.

Естественно, подобно проницательному и расчётливому дельцу, каким он себя проявил, Клавдий предпочёл как можно лучше скрыть это. Он знал, что его положение остаётся шатким. Он, безусловно, не был в состоянии навязывать режим террора. Хотя Херея был казнён – как и следовало ожидать за убийство императора – а Корнелий Сабин, участвовавший в убийстве Калигулы, покончил с собой, в остальном число смертей было сведено к минимуму. В сенате все вздохнули с огромным облегчением, особенно те, кто публично выступал против избрания Клавдия императором. Когда они согласились проголосовать за него с тем же веноком из дубовых листьев, который много десятилетий назад был вручен Августу, «за то, что он спас жизни граждан»7, это было больше, чем просто пустым жестом. В конце концов, после ужасов и унижений, причинённых им Калигулой, император, хвастающийся своим милосердием, вряд ли мог вызвать презрение. Клавдий, всю жизнь страдавший от насмешек, был чуток к достоинству других. Несмотря на хромоту, он всегда вставал, когда к нему обращались коллеги-сенаторы; а иногда, если особенно пожилой сенатор плохо расслышал, он позволял ему сесть на скамью, предназначенную для магистратов. Клавдий, в отличие от своего племянника, не был склонен намеренно оскорблять.

Тем не менее, он не питал иллюзий относительно своей популярности в Сенате. Тревога за собственную безопасность перерастала в паранойю. Всех, кого допускали к нему, сначала подвергали тщательному обыску; он никогда не обедал, но рядом с ним находились солдаты; и когда, через месяц после прихода к власти, он наконец впервые вошёл в здание Сената, то сделал это в сопровождении стражи. Клавдий знал, чем он обязан преторианцам, и не боялся в этом признаться. На одной из его монет было изображение их лагеря; на другой он пожимал руку их знаменосцу. Дружба императора и преторианцев была куплена дорогой ценой. Им щедро осыпали огромными подачками, эквивалентными пятикратному годовому жалованию, – взятка настолько явная, что её характер невозможно было скрыть.

Но это было ещё не всё. С момента восшествия на престол Тиберия легионы на границах считали своим правом получать огромные пожертвования от нового цезаря. Вряд ли Клавдий собирался нарушать эту традицию. Тем не менее, это создавало для него серьёзные финансовые трудности. Даже в лучшие времена финансирование римской армии поглощало огромную долю годового бюджета. «Нет мира без оружия – и нет оружия без платы». 9 Однако, по меркам Августейшей семьи, денег у Клавдия всегда не хватало. Калигула, как ради собственного развлечения, так и по другим причинам, систематически отнимал у своего дяди столько миллионов, сколько мог. В какой-то момент, чтобы собрать сумму, необходимую для сохранения членства в Сенате, Клавдию пришлось распродавать свою собственность. Теперь, став императором, необходимость обеспечить военную поддержку поставила его перед необходимостью оплаты расходов, почти равных всему годовому доходу Рима. Как их оплатить?

Лучшие ставки делаются на основе привилегированных знаний. Клавдий, опытный игрок, понимал это как никто другой. Принять поддержку преторианцев, не обеспечив предварительно необходимые средства для их удержания, было бы смертельной ошибкой. Клавдию нужна была поддержка не только солдат, но и бухгалтеров. В этом ему повезло. Два префекта были не одиноки в своей поддержке. Во время их роковой встречи с Калигулой на допрос был вызван третий человек. Гай Юлий Каллист был чиновником, а не солдатом, но от этого не менее важным звеном режима. Пока другие занимались демонстрацией власти, он руководил её тайными делами. Будучи доскональным инсайдером, он понимал, во что превратился Дом Цезаря: уже не резиденция рядового гражданина, как это представлял себе Август, а разветвлённый центр управления миром. Каждый день, как и в доме любого знатного вельможи, у его ворот собирались женихи, посетители заявляли своё почтение, а высоких гостей развлекали; но внутри его лабиринтного комплекса, вдали от приёмных залов и роскошных банкетных залов, творились дела такого порядка, который мало кто мог постичь. Каждому сенатору нужен был агент, чтобы следить за его активами; но ни у кого не было активов масштаба Цезаря. Конечно, нужно было управлять его поместьями, его рудниками и складами: его патримониумом, как их все вместе называли. Но это было ещё не всё. Именно с Палатина управлялись финансы всего римского мира: налоги, финансирование легионов, различные монетные дворы. Август, хотя и позаботился о том, чтобы Тиберий зачитал ему свои отчёты в Сенате после его смерти, намеренно был неопределён: «Те, кому нужны подробности, могут проконсультироваться с соответствующими должностными лицами». Два с половиной десятилетия спустя именно Каллист держал цифры под рукой и знал тайное место на Палатине, где хранились запасы монет. Обвинённый Калигулой в предательстве, после того как его имя тоже появилось в списке Капитона, он столкнулся с той же мучительной дилеммой, что и два префекта: надеяться ли, что его заверениям в невиновности поверят, или же сговориться с целью продвижения нового Цезаря. То, что Клавдий смог профинансировать его переворот, показывало выбор, сделанный Каллистом.

Другие видные помощники Калигулы были устранены после переворота: от его личного телохранителя до чиновника, следившего за аристократией, которого никогда не видели без двух книг, «Меч» и «Кинжал». Даже два префекта претория были принудительно отправлены в отставку в свое время. Но не Каллист. Он оставался при Клавдии там же, где и при Калигуле: в самом сердце власти. Как и Цецина Ларг, сенатор, владевший одной из немногих оставшихся частных резиденций на Палатине, он был слишком проницателен, слишком осведомлен, слишком ценен для того, чтобы от него отказаться. Цецина получил свою награду через год после переворота, когда, будучи коллегой нового императора, он стал консулом римского народа. Каллист же, напротив, не был удостоен такой чести. Его роль, если судить по внешнему виду, оставалась гораздо более скромной. Пока Цецина шествовал через Форум к зданию Сената под охраной ликторов, Каллист стоял на Палатине, окружённый свитками, проверяя петиции, адресованные императору. Однако вознаграждение, которым пользовался секретарь, по многим меркам, было не меньше, чем у консула. Подобно тому, как Цецина мог похвастаться садом, славящимся своими лотосами, Каллист заказал для своей столовой тридцать колонн из невероятно дорогого мрамора. Хотя сам он не был консулом, он не задумываясь проверял кандидатов на должность. «В самом деле, его богатство и внушаемый им страх были столь велики, что его власть граничила с деспотической»11. Однако этот человек, известный своим «высокомерием и расточительным использованием своей власти»12, не был ни сенатором, ни всадником – он даже не родился гражданином. Каллист, человек, который помог свергнуть одного императора и контролировал доступ к другому, провел свою молодость как самый ничтожный из людей: раб.

Разгадка кроется в его имени. «Каллист» по-гречески означал «Великолепный», и ни один уважающий себя римлянин не позволил бы себе так называться. Однако как имя, данное рабу, оно было на пике моды – отчасти потому, что оно придавало ему оттенок иностранной изысканности, а отчасти потому, что все знали, что из греков получаются лучшие рабы. Однако настоящим выдавало то, что Каллист также принял первые два имени Калигулы, Гай Юлий. Ношение этих имен выдавало его как человека, освобожденного императором – Августа-вольноотпущенника. Конечно, вряд ли этот статус мог произвести впечатление на сенатора – разве что даже самые знатные из вельмож, к своему мучительному сожалению, знали, что происхождение больше не главное. Ухо Цезаря могло значить не меньше. Как и в Сенате, в задних комнатах Палатина восхождение по ступеням лестницы сулило щедрые награды тем, кто мог добраться до вершины.