«Хотя его пороки были многочисленны, его истинной склонностью была склонность к злоупотреблениям». 50 К 41 г. н. э., через четыре года после восшествия на престол мира, гений Калигулы в оскорблениях заставлял дрожать от страха всю римскую элиту. Стоило одному из его агентов войти в здание Сената, пронзить сенатора взглядом и обвинить его в ненависти к императору, как коллеги обвиняемого тут же вскакивали и разрывали его на куски. Никто, и уж точно не приближенные Калигулы, не могли позволить себе полностью расслабиться. Император любил держать всех в напряжении. Один из его близких друзей, бывший консул по имени Валерий Азиатский, был публично упрекнут за неудовлетворительное поведение жены в постели – упрек, который Калигула находил тем более забавным, учитывая, что Валерий был «человеком гордым и весьма ранимым». 51 Даже преторианец не мог избежать насмешек. Старший офицер по имени Кассий Херея, седовласый ветеран, отличившийся на Рейне и сражавшийся под началом Германика, особенно веселил императора. Хотя Херея был грубоват и суров, в самых строгих традициях римской армии, его голос был нестройно мягким; поэтому Калигула, когда тот находился на службе, давал ему в качестве пароля какую-нибудь фразу, подходящую для женщины. От этого не только сам император впадал в истерику, но и другие преторианцы. Калигула, как всегда, знал, как ранить.

И он знал, как использовать это в своих интересах. Когда он называл Херею «девушкой»52 или делал непристойные жесты пальцем всякий раз, когда преторианец хотел поцеловать ему руку, удовольствие, которое он получал от исследования чувств своей жертвы, было не единственной причиной его поступков. Калигуле нужен был тяжёлый человек, чтобы делать за него грязную работу, – и он справедливо рассудил, что Херея станет тем более эффективным палачом или исполнителем, чем отчаяннее он пытался избежать позора, связанного с женоподобностью.

Тем не менее, это был тонко сбалансированный выбор. В конце концов, страх порождал страх. Способность Калигулы доверять своим приближенным, тяжело пострадавшая от Лепида и двух его сестёр, получила почти смертельный удар с раскрытием второго заговора против него. Человек, совершивший этот заговор, сенатор по имени Бетилиен Капитон, был отцом одного из заговорщиков. Вынужденный наблюдать за обезглавливанием сына, он также объявил себя соучастником заговора, а затем, в мельчайших подробностях, предоставил, по его словам, список всех остальных участников. В нём не было почти никого из приближенных Калигулы: его самых доверенных друзей, высшее командование преторианцев, даже Цезония. «И поэтому к списку отнеслись с подозрением, и человека казнили». 53 Тем не менее, Капитон добился своей цели. Ужас, который Калигула внушал окружающим, был более чем взаимным, паранойей, которую они внушали ему. Более того, Новый год сделал его настолько нервным, что он задумал снова покинуть Рим. Как и прежде, он намеревался пойти по стопам отца. Имея за плечами путешествие по Рейну, Калигула теперь обратил свой взор на Восток. В частности, он жаждал увидеть Александрию; он открыто говорил о своей любви к этому городу, «и о том, как он планировал отправиться туда со всей возможной поспешностью – а затем, по прибытии, остаться там надолго». 54 Конец января был назначен как дата его отъезда.

Но сначала были игры в честь Августа. Устроенные в честь Августа, они проходили во временном театре, воздвигнутом на Палатине, и настолько понравились Калигуле, что он добавил три дополнительных дня к запланированной программе. 24 января, в последний день фестиваля, и в преддверии отъезда в Александрию, император пребывал в необычайно расслабленном и приветливом расположении духа. Зрелище сенаторов, пытающихся занять свободные места, доставляло ему столько же удовольствия, сколько и раньше; во время жертвоприношений Августу, брызги крови на одного из его спутников, сенатора по имени Аспрена, рассмешили его*5. Затем, чтобы ещё больше оживить обстановку, он приказал вывалить на трибуны огромное количество сладостей и редких птиц. Пока зрители, отчаянно толкаясь и толкаясь, хватались за эти лакомства, настроение Калигулы ещё больше улучшилось. Наконец, чтобы завершить это поистине приятное утро, он посмотрел выступление самой знаменитой звезды Рима, актёра по имени Мнестер, столь же прекрасного, сколь и талантливого, чьими чарами, как известно, был очарован Калигула. Трагедия содержала в себе и инцест, и убийство; и, поскольку она сопровождалась фарсом, изобилующим рвотой, не говоря уже о распятии, арена была затоплена искусственной кровью.

Настало время обеда, и Калигула решил пообедать и подкрепиться в своих личных покоях. Он и его свита встали и покинули передний двор, где были воздвигнуты временные трибуны для игр. Они вошли в Дом Августа, и Клавдий с Валерием Азиатским, возглавляя их, направились к баням по коридору, заполненному рабами; но Калигула, узнав, что несколько греческих юношей из знатных семей репетируют музыкальное представление в его честь, свернул в сторону, чтобы осмотреть их. Проходя по боковой аллее в сопровождении носильщиков, он увидел приближающегося к нему Кассия Херею вместе со вторым офицером, Корнелием Сабином, и отрядом преторианцев. Подойдя к императору, Херея спросил пароль на сегодня. Ответ, естественно, был насмешливым, после чего Херея обнажил меч и нанес удар в шею Калигулы.55

Его цель была не совсем точной. Клинок, рассекающий плечо императора, уперся в ключицу. Стонущий в агонии, Калигула бросился вперёд в отчаянной попытке спастись. Но Сабин уже настиг его. Схватив императора за руку, он наклонил его к себе на колено. Мечи преторианцев посыпались градом. Херея, нанеся второй удар точнее первого, обезглавил своего мучителя.56 Даже после этого клинки преторианцев продолжали сверкать и рубить. Некоторые вонзили свои мечи в гениталии убитого. Некоторые, как позже поговаривали, даже ели плоть императора.57 Одно было несомненно: Херея нашёл вкус мести сладким. Только когда тело Калигулы было изуродовано почти до неузнаваемости, он и его сообщники наконец скрылись, пробежав по переулкам и спрятавшись в здании, которое когда-то было домом Германика.

К этому времени носильщики Калигулы, которые поначалу с большой отвагой пытались отпугнуть убийц шестами, тоже бежали. Даже когда германские телохранители императора, извещенные об убийстве своего господина, поспешили на место происшествия и отогнали оставшихся преторианцев, они оставили его тело и отрубленную голову в покое. Когда они рассыпались по улицам Палатина, преследуя убийц, тело Калигулы лежало там, где его оставили убийцы. Там его нашли Цезония и её маленькая дочь: ребёнок, которого Калигула, видя её злобность и удовольствие, с которым она царапала лица своих подружек, со смехом признал своим. И там же, в свою очередь, преторианец, посланный на охоту, нашёл их, мать и дочь, униженных горем и залитых кровью Калигулы. Цезония, глядя на солдата, сквозь слёзы уговаривала его «закончить последний акт драмы»58 – что он и сделал. Сначала он перерезал ей горло, а затем разбил мозги её дочери о стену59.

Так погиб род Калигулы: он умер из-за шутки, зашедшей слишком далеко.

*

*1 Самое раннее датированное упоминание о том, что Калигула совершил кровосмешение с сестрами, содержится в «Иудейских древностях», написанных Иосифом Флавием более чем через полвека после его смерти (19.204). Однако Иосиф был хорошо осведомлен о правлении Калигулы и опирался на источники, написанные гораздо ближе по времени к нему. Как это всегда бывает в городе, столь склонном к сплетням, как Рим, существование слуха не означало, что он на самом деле правдив. Ни один современник Калигулы не упоминает об этом; и только благодаря Светонию слухи действительно обрели силу. «Ты совершил кровосмешение с сестрой?» — описывает он вопрос, который Калигула задал своему другу, известному острослову Пассиену Криспу. «Еще нет», — говорят, ответил Пассиен молниеносно (цитируется в Схолиасте к Ювеналу: 4.81).

*2 Именно Дион Кассий, хотя и утверждает, что Калигула «не выиграл ни одной битвы и не убил ни одного врага», обмолвился об этой детали (59.22.2). В сообщениях таких историков, как Светоний и Дион Кассий, переплетаются две противоречивые традиции: в одной из них военный послужной список Калигулы – это смехотворное творение прихоти и безрассудства; в другой же он представлен как суровый и эффективный борец за дисциплину в лучших традициях своего отца и Тиберия. Хотя туман, окутывающий этот период его правления, необычайно плотен, существует достаточно разрозненных деталей, позволяющих предположить, что Калигула действительно совершил поход на Рейн осенью 39 года, укрепил свою власть над легионами, расквартированными там, и одержал несколько побед в отдельных сражениях. В равной степени следует признать, что Калигула, возможно, не выдвинулся к Рейну до наступления Нового года.

*3 Дион Кассий, писавший в начале III века н. э., подразумевает, что Калигула отправился в Неаполитанский залив весной 39 года, после своей разгромной речи в Сенате; но Сенека в трактате «О краткости жизни» (18.5) ясно указывает, что путешествие состоялось в следующем году. Если абсолютная уверенность невозможна, контекст значительно склоняет вероятность в 40, а не в 39.

*4 Светоний не уточняет место происхождения колесниц, но слово, которое он использует для их описания, esseda, относится к боевым колесницам того типа, которые в предыдущие века использовались галлами, а во времена Калигулы — исключительно бриттами. Меценат, всегда находившийся в авангарде инноваций, предположительно владел «британским essedum». (Проперций: 2.1.76)

*5 Так, во всяком случае, сообщает Иосиф Флавий, чьё описание – самое подробное и современное из всех имеющихся у нас. Согласно Светонию (Калигула: 57.4), кровь была фламинго, и сам Калигула был ею обрызган.

6

ИО САТУРНАЛИИ!

Хозяин дома

Хаос означал возможности. Никто не знал этого лучше, чем сам Дом Цезаря. Вот почему, с тех пор как Август, одержав верх над ужасами гражданской войны, ревностно отказывал всем, кто не был в его избранном кругу, в возможности извлечь выгоду из своих зачастую кровопролитных соперничеств. Теперь же, с убийством Калигулы, кости были брошены в воздух. Палатин, откуда Август поддерживал мир во всем мире, был охвачен беспорядками и смятением. Германские мечники, прочесывая его лабиринты переулков и коридоров, искали убийц, движимые собственной кровожадностью. Наткнувшись на Аспрената, несчастного сенатора, чья тога была испачкана во время жертвоприношений, они отрубили ему голову. Двое других сенаторов были убиты с такой же жестокостью.

Тем временем в театре по трибунам разносились смутные слухи. Никто не мог быть уверен в том, что Калигула действительно мёртв. Некоторые сообщали, что он ускользнул от своих убийц и добрался до Форума, где подстрекал плебс – «который в своём безумии любил и почитал императора». Сенаторы сидели, оцепенев, разрываясь между желанием поверить в известие о смерти своего мучителя и страхом, что всё это розыгрыш. Их нервы едва успокоило внезапное появление отряда германцев, которые, потрясая перед их лицами головами Аспрената и двух других убитых сенаторов, бросили их на алтарь. Только своевременное появление аукциониста, славившегося своим громким голосом, который подтвердил всем присутствующим в театре смерть императора и успешно призвал германцев обнажить мечи, предотвратило резню. Калигула, несомненно, был бы разочарован.

Тем временем, на Форуме, некоторые из наиболее амбициозных сенаторов уже прикидывали, чем может обернуться для них его устранение. Когда возмущённая толпа окружила Валерия Азиатика и потребовала сказать, кто убил их любимого императора, он ответил с радостной беззаботностью: «Жаль только, что я этого не сделал». 2 Очевидно, оскорбление жены не было забыто. Однако на кону стояло нечто большее, чем удовлетворение личной обиды. Без явного наследника Калигулы перед знатью внезапно открылась головокружительная перспектива. В тот же день, когда Форум кипел от протестов, стражу для поддержания порядка назначил не император, а два консула. Когда сенаторы собрались, чтобы обсудить будущее, они сделали это не в здании Сената, перестроенном цезарями, а высоко на Капитолии, в великом храме Юпитера, на месте, хранившем в себе память о славном прошлом Рима. «Для тех, кто воспитан в добродетели, достаточно прожить хотя бы один час в свободной стране, отвечая только перед собой, управляясь законами, которые сделали нас великими». Так заявил один из консулов тоном восторженного самодовольства. Когда Кассий Херея, отчитываясь перед Сенатом в тот вечер, торжественно запросил у консулов лозунг, ответ возвестил римскому народу, что его древняя конституция восстановлена: «свобода».

За исключением, конечно, того, что для возрождения Республики требовалось нечто большее, чем красивые слова. Режим, основанный Августом, пустил столь глубокие корни, что лишь те, кто находился в его сердце, могли оценить их глубину. Сенаторы, чей ранг был определён законом, а сценой служила комната для совещаний, где все сидели на виду, находились в неподходящем положении, чтобы их отследить. Мало кто теперь жил на Палатине, в этом огромном лабиринте переулков, коридоров и дворов, где даже убийцы императора могли безнаказанно исчезнуть. Одним из тех, кто всё ещё жил, был Цецина Ларг, этрусок, как и Меценат, и того же рода, что и наместник Германика на Рейне. В саду его особняка росли прекрасные лотосы, которыми Цецина безмерно гордился – и вполне мог, ведь под их сенью он мог лучше, чем любой из своих коллег, следить за arcana imperii, «тайнами власти». Текли течения, о которых сенаторы на Капитолии лишь смутно догадывались. Как бы гордо ни шествовала Херея, Цецина знала, что большинство преторианцев не заинтересованы в возвращении в Республику. Скитаясь по Палатину после убийства Калигулы, они охотились за его убийцами, а не вставали на их сторону. Неудивительно, что вместо того, чтобы присоединиться к своим коллегам, пускающим пыль в глаза на Капитолии, Цецина предпочёл другую игру. Открывались другие, более надёжные пути влияния. Цецина была не одинока в подозрении, что будущее Рима уже решено за неё.