В конце лета 39 года, в последний день августа, Калигула отпраздновал свой день рождения. Ему исполнилось двадцать семь. Он правил императором два с половиной года. Он мог быть вполне доволен всем, чего достиг за это время. Запуганный сенат, благодарный народ, город, полный зрелищ и увеселений: Рим уверенно шёл к тому, чтобы подчиняться его желаниям. Однако теперь пришло время взглянуть дальше. Воспитанный среди рейнских легионов, Калигула прекрасно понимал, что Рим – это не весь мир. Дело, начатое его отцом, оставалось завершить: варвары Германии, так успешно бросившие вызов Августу и Тиберию, предстояло покорить Калигуле. Конечно, устраивать бои на городских аренах – это хорошо, но нужно было устраивать и настоящие битвы, где сражались настоящие солдаты с настоящими противниками.

Гай Юлий Цезарь Август Германик собирался на войну.

Шутка зашла слишком далеко

Даже в таком привычном к сплетням городе, как Рим, слухи с далёкого фронта обладали особым шармом. Известие о походе сначала распространялось шепотом; затем, когда гул перерастал в рёв, люди начинали кричать и, возможно, если были победы, которые можно было отпраздновать, разражаться аплодисментами. Отплытие Калигулы к Рейну обещало всем в столице редкое волнение. Со времён Германика не наблюдалось такого сосредоточения военных сил, и Калигула, в отличие от своего отца, отправлялся на войну уже императором. Надежды были велики. Германцы, чья великая победа над Варом уже стала далёким воспоминанием, вернулись к привычному состоянию вражды. Херуски, племя Арминия, особенно ослабли. Сам Арминий, чья слава стала постоянным поводом для соперничающих вождей, давно исчез – его убили в год смерти его великого противника Германика. Римский народ, давно изголодавшийся по острым ощущениям, которые ему традиционно доставляли рассказы о завоеваниях, с нетерпением ждал возможности узнать подробности о деяниях Цезаря.

И им не пришлось разочароваться. Хотя рассказы о Калигуле той осенью лишь изредка касались военных подвигов, от этого они не стали менее сенсационными. Опасность, безусловно, существовала, но главная угроза жизни императора исходила не за Рейном. Напротив, если поразительные слухи, охватившие Рим, были правдой, она лежала гораздо ближе к дому. Ещё до отъезда Калигулы из столицы намёки на кризис, охвативший всю верхушку, давали пищу для сплетен. В начале сентября оба консула были без промедления отстранены от должности, их фасции были разорваны на куски, а один из них был вынужден покончить жизнь самоубийством.23 Затем, в сопровождении Лепида, двух сестёр и свиты преторианцев, император сломя голову отправился на германский фронт. Он мчался так быстро, что его прибытие на берега Рейна застало легата врасплох. Гней Корнелий Лентул Гетулик был опытным дельцом, бывшим доверенным лицом Сеяна, пережившим падение своего покровителя, бросая осторожные угрожающие напоминания о том, сколько легионов находится под его командованием. Тиберий, слишком желчный, чтобы беспокоиться, был рад оставить его в покое; но это было дорого в долгосрочной перспективе. Подобно Писону в Сирии, Гетулик укрепил свою власть над своими людьми, предоставляя им много послаблений – в результате граница, прогнившая из-за десятилетия его небрежной дисциплины, больше не была пригодна для использования. Дряхлые и дряхлые центурионы бездельничали в своих палатках, в то время как варвары, просачивающиеся через границу во всё большем количестве, с ликованием пользовались новыми возможностями для набегов.

Калигула, чьи самые ранние воспоминания были связаны с отчаянными усилиями отца по восстановлению рейнских укреплений, не был впечатлён. Застигнутый врасплох внезапным прибытием императора, Гетулик был арестован, допрошен и казнён. Его преемник, известный педант по имени Гальба, в очередной раз продемонстрировал зоркость Калигулы на таланты. Вскоре новый полководец на Рейне достаточно закалил своих людей, чтобы начать очищать Галлию от всех незваных гостей. Сам Калигула тем временем старался доказать, что он сын своего отца. Сначала он систематически отсеивал всех некомпетентных и негодных офицеров, а затем предпринял ряд вылазок против германцев. Хотя сезон военных действий уже подходил к концу, войска, находившиеся под его командованием, не менее семи раз провозглашали его «императором».*2 Тем временем, в рамках подготовки к сезону военных действий следующего года, формировались два новых легиона: первые, набранные после разгрома армии Вара тридцатью годами ранее.24 Удалившись на зиму в Лугдунум, Калигула почувствовал, что оставил свой след.

Вот только варвары всё это время были наименьшей из его забот. В Риме, где, конечно же, усердно распространялись слухи о семи победах императора над германцами, потоки сплетен переполняли его совсем другими новостями. Казнь Гетулика, произошедшая вскоре после смещения двух консулов, не осталась незамеченной. Все трое, как шептали, были втянуты в один и тот же заговор. Именно это объясняло, почему Калигула, решив помешать ему, так стремительно отправился на германский фронт. К концу осени новость стала официальной. Гетулика действительно казнили за его «коварные замыслы»25: заговор с целью поднять рейнские армии против Калигулы и посадить на его место нового императора26. Но кто? Ответ, когда он пришёл, оказался самым неожиданным, самым шокирующим из всех. Первый знак этого прибыл с делегацией, отправленной императором в великий храм Марса Мстителя с приказом преподнести богу три кинжала; второй – в лице его сестры, Агриппины. Подобно тому, как это сделала её мать, привозя прах Германика из Сирии, она прибыла в Рим, держа в руках погребальную урну. А в урне находились останки Лепида.

Калигула не стал скрывать скандал, а предпочёл устроить настоящее зрелище из грязных подробностей. Лепид, друг, которого он одарил всеми мыслимыми милостями, как сообщалось, жестоко предал его. Он спал с Агриппиной и Юлией Ливиллой; сговорился с двумя сёстрами захватить верховную власть; сплел паутину заговоров, протянувшуюся от здания Сената до Рейна. Никто не мог точно сказать, был ли это Гетулик, безуспешно пытавшийся добиться прощения, который выдал роль Лепида в заговоре, или какой-то другой доносчик; но не было никаких сомнений в том, насколько жестока была боль, причинённая Калигулой. Самого Лепида, которому было приказано подставить горло под меч офицера, быстро казнили; Агриппину же, как только она выполнила приказ брата и доставила останки своего возлюбленного обратно в Рим, отправили вместе с сестрой в изгнание. Как и их мать и бабушку до них, пару перевезли на пустынные острова у побережья Италии, а их домашнее имущество — драгоценности, мебель, рабы и все остальное — продали в Лугдунуме жаждущим статуса галлам.

Хуже для Агриппины было ещё не всё. Вскоре после того, как её предательство раскрылось, её муж, жестокий Домиций Агенобарб, заболел водянкой, а сын, за которого она так грязно и жестоко вела себя, попал на попечение своей тёти, Домиции. «Не менее красивые и богатые, чем Агриппина, и примерно одного возраста»27, эти две женщины были естественными соперницами; и Домиция, стремясь завоевать сердце племянника, постаралась избаловать его до смерти. Агриппина, которая всегда была столь же строга с юношей, сколь и честолюбива, была в ужасе. Однако, гния на своём тюремном острове, она мало что могла сделать. Она уже потеряла свободу; теперь казалось, что она может потерять и сына. Тем не менее, как Калигула не преминул напомнить Агриппине и Юлии Ливилле, им было что терять. «У меня есть мечи, помимо островов».28

Консулы, командующие армией, даже члены семьи самого императора — все они присоединились к заговору против него, и все их заговоры провалились. Тем не менее, удар по самоуверенности Калигулы был сейсмическим, и его озлобленность по отношению к сестрам неудивительна. Хотя он действовал быстро и безжалостно, чтобы подавить восстание вдоль Рейна и стабилизировать самую важную в военном отношении границу Рима, у него не оставалось иного выбора, кроме как провести зиму, обуздав свои планы по завоеванию Германии. Риск дальнейшего предательства был слишком велик. Масштаб подозрений Калигулы обнажился, когда сенат, отчаянно пытаясь прикрыть свою спину, отправил делегацию вельмож во главе с Клавдием, чтобы поздравить его с раскрытием заговора Лепида. Император отнесся к посольству с открытым презрением. Большинству сенаторов было отказано во въезде в Галлию как потенциальным шпионам; Клавдий, прибывший в Лугдунум во главе немногих, кому был предоставлен доступ в город, был сброшен в реку в одежде. По крайней мере, так гласит история. Правдивый или нет, этот слух донес до сознания Калигулы то, что тот хотел донести. Те, кто предал его, больше не могли рассчитывать на знаки внимания и уважения. И Сенат, и его собственная семья были объявлены змеиным гнездом. Состояние войны между императором и аристократией стало официальным.

Всё это делало для Калигулы необходимым как можно скорее вернуться в Италию. Тем не менее, это представляло для него вызов. Было совершенно очевидно, что покинуть Север, не совершив подвига, который он мог бы преподнести в Риме как блестящую победу. Поэтому с первыми лучами весны он вернулся на германский фронт, где провёл смотр войск, с одобрением отметил улучшения дисциплины, достигнутые Гальбой, и предпринял ещё одну вылазку через Рейн.29 Однако в конечном итоге не Германия должна была обеспечить Калигуле столь необходимый ему переворот, а Британия.

Там, несмотря на то, что ни один легион не пересекал Ла-Манш почти столетие, римское влияние неуклонно росло. Поскольку остров был поделен между множеством капризных и амбициозных вождей, вполне можно было ожидать, что Рим предоставит им самую готовую модель власти. Самым эффективным способом для британского военачальника показать свое влияние было подражать внешнему виду Цезаря. Царь, который угощал своих гостей деликатесами, импортируемыми из Средиземноморья, или изображал себя на серебряных монетах в лавровом венке, клеймил себя человеком, идущим в гору. Такие демонстрации саморекламы обходились недешево и нелегко — и не случайно самый могущественный из вождей острова всегда старался оставаться на правой стороне Рима. Кунобелин был царем народа катувеллаунов, чье влияние распространялось на большую часть восточной и центральной Британии; Но это не помешало ему устроить жертвоприношения на Капитолии и усердно возвращать римских мореплавателей, потерпевших кораблекрушение за пределами его королевства. Неудивительно, что, когда один из сыновей Кунобелина был изгнан после неудачной попытки захвата земель в Кенте, присутствие Цезаря на противоположной стороне Ла-Манша гарантировало ему только одно место, куда можно было направиться.

Калигула, естественно, был в восторге от этой неожиданной удачи. Прибытие настоящего британского принца едва ли могло быть более своевременным. Приняв капитуляцию такого человека, было легко представить её как капитуляцию всей Британии. В Рим немедленно были отправлены гонцы. Им было приказано по прибытии в город как можно более нарядно проехать по улицам, направиться к храму Марса и там вручить консулам увенчанное лавровым венком письмо императора. Римский народ получил весть о победе.

И действительно, благодаря волне слухов, весть об этом разнеслась по всему городу: об опасностях, которым подвергся Цезарь, о захваченных им пленниках, о покорении им Океана. Это были те подробности, которые его сограждане всегда любили слушать. Однако, пока они разносились по Риму – от Форума до таверн и дворов, завешанных бельём, – циркулировали и другие рассказы о деяниях Цезаря на Севере: потоки сплетен, куда менее лестные для Калигулы. Утверждалось, что он удрал обратно через Рейн при малейшем упоминании о варварах; что добыча, добытая им после предполагаемого завоевания Океана, – всего лишь сундуки, набитые ракушками; что пленники, которых он везёт с собой в Рим, вовсе не германцы, а галлы с крашеными волосами. Цезония, вечная подруга мужа по напыщенности и театральности, как утверждалось, даже поставляла им «каштановые парики»30. Как мог кто-либо в Риме, вдали от фронта, различать два столь разных пропагандистских течения? Сам Калигула, быстро возвращаясь из Ла-Манша в Италию, не сомневался в том, что поставлено на карту, и кто виноват в очернении его военного прошлого. «Да, я возвращаюсь, но только потому, что всадники и народ хотят моего возвращения», — сообщил он делегации сенаторов, прибывших на север, чтобы встретить его. «Но не считайте меня своим согражданином. Как принцепс, я больше не признаю Сенат».31

Леденящие душу слова – и они становились ещё более леденящими душу из-за привычки Калигулы с силой ударять ладонью по рукояти меча, произнося их. Содрогание послов было понятно; однако, если они воображали, что император намерен ограничиться лишь казнью своих противников, то недооценили весь шокирующий размах его амбиций. Опыт прошлой осени, когда, казалось, вся римская знать ополчилась против него, окончательно решил судьбу Калигулы. Теперь его целью было сокрушить всё, на чём держался престиж и самолюбие Сената, и разрушить самые основы его седой auctoritas. Вот почему, вместо того чтобы принять робкое предложение триумфа, он презрительно отверг его; и вот почему, отпустив послов, он запретил любому сенатору даже выходить приветствовать его при приближении к Риму. «Ибо он не желал, чтобы кто-то хотя бы на мгновение намекнул, что сенаторы имеют право даровать ему что-либо, способное укрепить его честь, – ведь это, в конце концов, означало бы, что они выше его по рангу и могут оказывать ему милости, словно он ниже их».32 Проницательное понимание. Десятилетиями, надежно укрывшись в своей куколке, защищенная искусно выстроенным лицемерием Августа и вытесненными традициями, столь ценимыми Тиберием, монархия окукливалась; теперь же, с возвращением Калигулы с войны, она была готова наконец появиться, расправить крылья и ослепить мир своей славой. Больше не было места претензиям Сената – оставалась лишь связь между принцепсом и народом.