Сами римляне, конечно, смотрели на вещи несколько иначе. Они верили, что именно боги даровали им власть над миром. Римский гений был в царстве. Да, могли быть те, кто преуспел и в других областях. Кто, например, мог соперничать с греками в обработке бронзы или мрамора, составлении звёздных карт или составлении пособий по сексу? Сирийцы были выдающимися танцорами, халдеи – астрологами, германцы – телохранителями. Однако только римский народ обладал талантами, достаточными для завоевания и поддержания всемирной империи. Их достижения не терпели никаких сомнений. Когда дело касалось щадить подчинённых и сокрушать высокомерных, они были безраздельно властвовали.

Корни этого величия, как они верили, восходят к самым истокам. «Дела Рима основаны на его древних обычаях и достоинствах его людей». 4 С самых первых дней мерилом могущества города была готовность его граждан пожертвовать всем ради общего блага – даже своей жизнью. Ромул, возводя стену вокруг фундамента и вспахивая борозду, померий, чтобы освятить всё, что находилось внутри неё, как землю, священную Юпитеру, царю богов, знал, что нужно больше, чтобы сделать Рим поистине неприкосновенным. Поэтому Рем, его близнец, добровольно принес себя в жертву. Перепрыгнув через границу, он был сражён лопатой; «и тем самым, своей смертью, он освятил укрепления нового города». 5 Первозданная земля и известковый раствор Рима были оплодотворены кровью сына бога войны.

Рем был первым, кто погиб за благо города, но, конечно, не последним. После Ромула на римском троне сменилось пять царей; и когда шестой, Тарквиний Гордый, проявил себя жестоким тираном, более чем заслуживающим своего прозвища, его подданные поставили свои жизни на карту и подняли восстание. В 509 году до н. э. монархия была окончательно свергнута. Человек, возглавивший восстание, двоюродный брат Тарквиния по имени Брут, обязал римский народ дать коллективную клятву, «что они никогда больше не позволят никому править Римом». С этого момента слово «царь» стало самым ругательным в их политическом лексиконе. Больше не подданные, они стали называться cives, «граждане». Теперь, наконец, они могли свободно проявить свою храбрость. «Они стали ходить выше ростом и демонстрировать свои способности в полной мере – ибо такова природа царей, что они будут относиться к хорошим людям с большим подозрением, чем к плохим, и страшиться талантов других». 6 В городе, освобождённом от ревнивого взора монарха, больше не было нужды скрывать тоску своих граждан по славе. Мерилом истинных достижений стала похвала римского народа. Даже самый скромный крестьянин, если он не хотел видеть своё отражение в зеркале презрения соотечественников, был обязан выполнять свои обязанности гражданина и доказывать, что он мужчина – вир.

Virtus, качество vir, было высшим римским идеалом, тем блестящим сплавом энергии и мужества, который сами римляне считали своей главной силой. Даже боги были с этим согласны. В 362 году до нашей эры, спустя полтора столетия после падения Тарквиния Гордого, ужасающее знамение поразило центр Рима. Под Палатином, на ровной мощёной площадке, известной как Форум, разверзлась огромная пропасть. Ничто не могло быть более рассчитано на то, чтобы вселить ужас в сердца римлян. Форум был самым центром гражданской жизни. Здесь государственные деятели обращались к народу, магистраты вершили правосудие, купцы торговали своими товарами и где девы, посвятившие себя служению Весте, богине домашнего очага, поддерживали вечный огонь. То, что врата в подземный мир открылись в месте, столь важном для римской жизни, явно предвещало нечто ужасное: гнев богов.

Так и оказалось. Была потребована жертва: «самое дорогое, что у вас есть».7 Но что же было самым дорогим достоянием Рима? Этот вопрос вызвал немало недоумений, пока наконец не заговорил молодой человек по имени Марк Курций. Мужество и отвага, сказал он своим согражданам, были величайшими богатствами римского народа. Затем, облачившись в полное вооружение, он вскочил на коня, пришпорил его и направился прямо к пропасти. Он поскакал через край. Он и его конь вместе нырнули в её глубину. Пропасть должным образом сомкнулась. На этом месте остались пруд и единственное оливковое дерево – вечный памятник гражданину, погибшему ради жизни своих собратьев.

Римский народ так высоко ценил этот идеал общего блага, что само его название – res publica – служило синонимом всей системы государственного управления. Он позволял пламенному стремлению каждого гражданина к чести, его решимости испытать тело и дух в горниле невзгод и выйти победителем из каждого испытания, сосуществовать с железной дисциплиной. Последствия этого для соседей Республики были неизменно разрушительными. К 200 году до н. э., когда македоняне впервые столкнулись с волчьей свирепостью, на которую были способны легионы, Рим уже был владыкой Западного Средиземноморья. Двумя годами ранее его армии нанесли сокрушительный удар единственной державе, осмеливавшейся соперничать с ней за этот титул: Карфагену, столице торговых князей на побережье Северной Африки. Победа Рима стала эпохальным триумфом. Смертельная борьба между двумя городами длилась, с перерывами, более шестидесяти лет. К тому времени война уже докатилась до ворот самого Рима. Италия была залита кровью. «Судорожный хаос конфликта потряс весь мир». 8 В конечном счёте, после испытаний, которые заставили бы любой другой народ отчаянно добиваться условий, победители оказались настолько закалёнными в боях, что казались выкованными из железа. Неудивительно, что даже наследники Александра Македонского обнаружили, что легионы не в силах противостоять. Один за другим короли Восточного Средиземноморья пресмыкались перед римскими магистратами. В сравнении со свободной и дисциплинированной республикой монархия, казалось, была признана решительно несостоятельной. «Наши эмоции управляются нашим разумом». Так строго заявили послам одного побеждённого царя. «Они никогда не меняются – что бы ни преподнесла нам судьба. Как невзгоды никогда не унижали нас, так и успех никогда не возносился». 9

Человек, произнесший эти слова, Публий Корнелий Сципион, несомненно, был в курсе дела. Он был воплощением успеха. Его прозвище «Африканус» ярко свидетельствовало о его роли победителя злейшего врага Рима. Именно он отвоевал Испанию у карфагенян, разбил их у них под носом, а затем принудил принять самые жалкие условия. Несколько лет спустя в государственных списках граждан имя Сципиона блистало во главе списка. В таком обществе, как Рим, это было честью, не имеющей себе равных. Иерархия была определяющей страстью римского народа. Все официально классифицировались по скользящей шкале рангов. Статус гражданина определялся с суровой точностью. Богатство, происхождение и достижения в совокупности точно определяли, какое место в суровой классовой системе Республики занимал каждый римлянин. Даже на вершине общества статус яростно контролировался. Высшие граждане из всех были зачислены в свой собственный, исключительный сословный орган: Сенат. Это требовало от его членов, помимо богатства и общественного положения, достаточного опыта работы в магистратурах, чтобы быть вершителями судеб Рима. Их обсуждения были настолько деликатными и влиятельными, что «на протяжении многих веков ни один сенатор не произносил о них ни слова публично». В результате, если государственный деятель не мог добиться своего голоса среди советников, он был бы нем. Однако право сенатора выступать перед своими собратьями не было само собой разумеющимся. Первыми на дебаты всегда вызывались те, кто благодаря своему происхождению, моральным качествам и заслугам перед государством приобрел наибольший авторитет. Римляне называли это качество «auctoritas», и Республика, поставив Сципиона первым в списке своих граждан, оказывала поддержку его колоссальному авторитету. Завоеватель Карфагена, по всеобщему признанию, «добился уникальной и ослепительной славы».11 Даже среди величайших деятелей Рима Сципион Африканский, по общему признанию, не имел себе равных. Он был принцепсом сената, «первым человеком сената».

Однако в этом первенстве таилась опасность. Тень, отбрасываемая Сципионом на своих сограждан, не могла не вызывать негодования. Руководящий принцип Республики оставался тем же, чем и всегда: никто не должен был единолично править в Риме. Для римского народа само появление магистрата служило напоминанием о соблазнах и опасностях монархии. Пурпур, окаймлявший кайму его тоги, изначально был цветом царской власти. «Ликторы» – телохранители, чья обязанность заключалась в том, чтобы расчищать ему путь сквозь толпы сограждан, – когда-то подобным образом сопровождали Тарквиния Гордого. Розги и топор, которые каждый ликтор нес на плече – фасции, как их называли – символизировали власть устрашающе царского масштаба: право применять как телесные наказания, так и смертную казнь.*2 Власть этого сословия была грозной и коварной. Только с соблюдением самых крайних мер предосторожности в свободной республике кому-либо можно было доверить эту власть. Именно поэтому после падения монархии полномочия изгнанного царя были переданы не одному магистрату, а двум: консулам. Подобно крепкому вину, великолепие консульства и неувядающая слава, которую оно приносило тем, кто его заслужил, требовали тщательного предварительного разбавления. Можно было не только быть уверенным в бдительности каждого консула, но и срок его полномочий был ограничен одним годом. Однако престиж Сципиона ослеплял, несмотря на любые ограничения. Даже самые выдающиеся из выборных магистратов Республики могли оказаться униженными перед ним. В результате в Сенате раздался ропот против принцепса.

Правда заключалась в том, что в Республике к блеску всегда относились с большим подозрением. Морщины под глазами и суровые манеры – вот чего римский народ ожидал от своих государственных деятелей. Само слово «сенатор» произошло от латинского «старик». Однако звёздный час карьеры Сципиона вспыхнул в скандально юном возрасте. Его назначили командующим в войне против карфагенян в Испании, когда ему было всего двадцать шесть. Он получил своё первое консульство всего пять лет спустя. Даже его повышение до звания принцепса сената произошло в возрасте, когда другие сенаторы, значительно уступавшие ему в достижениях, всё ещё боролись за младшие магистратуры. Сделать блестящую карьеру завоевателя, прежде чем брыли, – вот, конечно, чего так блистательно добился Александр. Возмущенных сенаторов это вряд ли успокоило. В конце концов, Александр был иностранцем – и царём. Сципион, прославившийся божественным размахом своих амбиций, тревожил многих сенаторов тем, что самовозвеличивание столь тревожной фигуры было подражанием одному из них. Утверждалось, что Сципион был рождён от матери змеёй; одержал победу в Испании благодаря своевременной помощи бога; стоило ему лишь пересечь Форум поздно ночью, как собаки замолкали. Возможно, он и был принцепсом, но подобные истории подразумевали его статус, зашкаливающий за все мыслимые пределы.

И как таковой, невыносимый. В 187 г. до н. э., когда Сципион вернулся из похода на Восток, его поджидали враги. Его обвинили в растрате. Разорвав свои бухгалтерские книги на глазах у всего Сената, Сципион с негодованием напомнил обвинителям обо всех сокровищах, которые он добыл для Рима. Это не имело значения. Вместо того чтобы рисковать унижением осуждения, принцепс навсегда удалился в свое загородное поместье. Там, в 183 г. до н. э., он умер сломленным человеком. Основополагающий принцип политической жизни в Республике был жестоко проиллюстрирован: «ни одному гражданину не должно быть позволено занимать положение настолько значительное, чтобы это не мешало ему быть подвергнутым судебному преследованию».12 Даже такой великий человек, как Сципион Африканский, в конечном счете не мог с этим спорить.

Возможно, римляне и были потомками волков, но будущее Республики и ее свобод казалось обеспеченным.

Большая игра

Или это было так?

Сципион подчинился законам Республики – это было правдой. Тем не менее, мощь его харизмы намекала на то, что продвижение Республики к статусу сверхдержавы может быть сопряжено с определенными трудностями. Противники Сципиона гордились своим упрямым провинциализмом. Они считали само собой разумеющимся, что древние обычаи Рима – лучшие. Однако уже тогда становились очевидны пределы такого консерватизма. Сципион был всего лишь форпостом. Растущая сложность дипломатических обязательств Рима, несравненная боеспособность его легионов и нежелание терпеть даже намёк на неуважение – всё это создавало для его видных граждан искушения буквально мирового масштаба. Спустя столетие и более после смерти Сципиона новый любимец римского народа завоевал себе богатство и славу, превосходящие самые смелые мечты предыдущих поколений. Помпей Магнус – «Помпей Великий» – мог похвастаться карьерой, в которой противозаконие и самовозвеличивание сочетались с сенсационным эффектом. В двадцать три года он создал собственную армию. За этим последовал ряд блестящих и прибыльных командований. Не для человека, прозванного «молодым мясником»13, рутинная работа в обычном режиме. Поразительно, но он сумел получить своё первое консульство – в нежном возрасте тридцати шести лет – даже не заняв сената.

Последовали еще худшие бесчинства. Приличия Республики были попраны с кавалерийским видом. В 67 г. до н. э. Помпею было поручено командование, которое впервые охватывало все Средиземноморье. Год спустя он пошел еще дальше, получив для себя карт-бланш на установление прямого правления на обширных участках заманчиво неаннексированной территории. Восточные пределы Малой Азии, как римляне называли то, что сейчас является Турцией, и вся Сирия были поглощены. Помпея приветствовали как «Завоевателя всех народов». Когда он наконец вернулся в Италию в 62 г. до н. э., он пришел, оставляя за собой нечто большее, чем славу. Цари были его клиентами, а царства — его добычей. Его легионы были обязаны своей верностью не Республике, а человеку, который позволил им ограбить Восток: их победоносному полководцу, их императору. Что касается самого Помпея, то у него не было времени на ложную скромность: разъезжая по улицам Рима, он позировал и прихорашивался в плаще Александра Македонского.