Тем не менее, в Сенате всё ещё затаили дыхание. Популярность и молодость казались консерваторам зловещим сочетанием. Со времён самых мрачных времён Триумвирата Рим не был так зависим от прихотей столь юного человека. Сенаторы с тревогой наблюдали, что их новый император, даже представляясь перед ними новым Августом, играл совершенно иную роль перед плебсом. Калигула, очевидно, прямо-таки наслаждался аплодисментами масс. Когда он настаивал, чтобы его встречали не с помпезной или чопорной формальностью, а как такого же гражданина, как они сами, они радовались его простоте; когда же он вернул им право голоса при избрании магистратов, отменённое Тиберием, они приветствовали его как друга народа. Однако больше всего они восхищались его ослепительным блеском. Пусть он и преждевременно лысел, обладал большими ступнями и тонкими ногами отца, Калигула умел восхищать толпу. Римлянам наскучили угрюмые старики. Теперь наконец-то у них был император, который, казалось, наслаждался жизнью в мечте. Тем же летом, открывая новый храм Августа, Калигула прибыл на церемонию открытия в позолоченной триумфальной колеснице. Его тянула шестерка лошадей. «Это, — как отмечалось, — было нечто совершенно новое».

Приветственные крики и колесницы были естественным образом связаны. Во время триумфа темп был величественным, всадник облачён в пурпур и золото; но были и другие зрелища, более опасные, более захватывающие, более жестокие. Между Палатином, домом Цезаря, и Авентином, этим огромным, окутанным смогом лабиринтом трущоб, тянулась длинная, прямая долина; и здесь, ещё со времён Ромула, опасно шаткие колесницы мчались друг с другом вверх и вниз по её пути. Его называли Циркус Максимус – и это было уместно. Ни один другой город в мире не мог похвастаться таким огромным стадионом. Даже Август чувствовал себя устрашенным огромной массой зрителей, которые заполняли его трибуны в дни скачек. Хотя ещё в год Акция он заказал ложу в цирке, «Пульвинар», для собственного пользования и, с помощью привычного приёма, оправдывал это тем, что разделял её с символами богов, пользовался ею редко. Сидя там, он чувствовал себя слишком заметным, слишком открытым. Вместо этого, вместо того, чтобы терпеть сотни тысяч глаз, устремлённых на него, он предпочитал наблюдать за скачками с верхних этажей домов друзей. Август, всегда непревзойдённый в своей способности отличать реальность от демонстрации власти, знал, с чем столкнулся в цирке, – и уважал это. Ощущать раскалённый грохот его порывов на лице было всё равно что ощущать дыхание волка.

Вот почему, сидя в Пульвинаре, Август всегда старался вести себя как болельщик. Было важно, чтобы Первый Гражданин разделял радости римского народа. Тем не менее, были пределы. Август не даровал миру дары мира и порядка только для того, чтобы терпеть всеобщую свалку на спортивных мероприятиях. Давнее предположение большинства зрителей, что им должно быть позволено сидеть, где им вздумается, показалось Принцепсу глубоко оскорбительным. Развлечения, конечно, были хороши – но не в ущерб приличиям. Как в спальне, так и на трибунах – Август стремился регулировать аппетиты своих сограждан с помощью законодательства. С большой щепетильностью ряды сидений в общественных местах были разделены между различными категориями римлян. Сенаторам, естественно, были предоставлены лучшие места для обзора; женщинам – худшие. Наденьте ослепительно белую тогу, и мужчина мог рассчитывать на то, что будет сидеть в первых рядах; Наденьте тёмную и грязную тунику, и удача покинет его. Солдаты, иностранные послы, юноши и их наставники – всем были выделены соответствующие блоки. Чем больше место проведения, тем сложнее было соблюдать эти правила; и сам Большой цирк, как самое большое из всех мест, соответственно, было сложнее всего контролировать. 8 Тем не менее, принцип, установленный Августом, был признан всеми, кто извлекал из него выгоду, исключительно верным. Богатый или бедный, мужчина или женщина – все должны были знать своё место. Развлечения были серьёзным делом. Они служили зеркалами, в которых весь римский народ, от Первого гражданина до последнего бывшего раба, мог видеть своё отражение. Макрон, говоря на ухо своему молодому господину, пытался разъяснить смысл: «Когда смотришь гонки в цирке, важен не сам вид спорта, а подобающее поведение в контексте этого вида спорта». 9

Однако существовала и другая точка зрения. Несмотря на долгие годы, проведённые вдали от Рима, Калигула не был полностью оторван от молодёжной культуры столицы. Отпрыски знати, призванные Тиберием на Капри, чтобы позировать и выступать в роли проституток, принесли с собой на остров особый шик столицы. Один из них, артист, настолько искусный в сексуальных играх, что, как говорили, обеспечил своему отцу сначала консульство, а затем и наместничество в Сирии, стал особенно близким другом Калигулы. Авл Вителлий был любителем погони во всех смыслах этого слова. Он не просто был болельщиком, он сам был искусным возничим. Естественно, он позаботился о том, чтобы разделить с Калигулой свою страсть к этому виду спорта. Контраст с Тиберием, который презирал всё, что доставляло удовольствие черни, и считал непозволительным тратить деньги на её развлечения, едва ли мог быть сильнее. Теперь, наконец выйдя из тени старика, Калигула намеревался взять курс в другую сторону. Хотя, став императором, он заявил, что потрясён выходками на Капри и готов утопить любого, кто в них участвовал, шутка была на руку тем, кто поверил в это возмутительное зрелище. Вителлий, чьё юношеское знакомство с проституцией никогда не забудется его врагами, оставался верным другом императора. Пока Макрон строго советовал Калигуле держаться подальше от удовольствий цирка, его друг старательно подогревал его страсть.

Римский народ, долгое время изголодавшийся по публичным пышностям, нашел для своего нового императора самого щедрого спонсора. Скачки проводились от рассвета до заката; гламурные развлечения с участием диких зверей и кавалерийских маневров устраивались в перерывах; трассы сверкали яркими красными и зелеными цветами. Сам Калигула, далекий от сохранения отчужденного и нейтрального присутствия, бесстыдно болел за свою любимую команду. Ее чемпион-возничий был щедр на подарки, а ее чемпионский конь, Инцитат, или «Горячая Шпора», был снабжен конюшней из слоновой кости и мрамора, построенной преторианцами. Одновременно, в венценосном жесте фанатства, Калигула заказал свой собственный частный ипподром на другом берегу Тибра от центра Рима, с обелиском, доставленным специально на огромном транспортном судне из Египта. Он не был сдержан в своем энтузиазме.

Но для самого Калигулы именно в этом и заключался смысл. Во времена Августа тяга римских законодателей мод к оскорблению чопорности и чопорности обернулась настолько опасной, что грозила уголовным преследованием. Теперь же, с восхождением Калигулы на Палатин, один из них пользовался властью. Приличия, которые так ревностно соблюдал его прадед, для юного принцепса были предметом насмешек, ниспровержений, подрыва. Его ученичество на Капри, где он наблюдал, как сыновья и дочери сенаторов расхаживают, словно уличные девки, открыло ему глаза на крайности новизны и зрелищности, которыми могла обладать власть императора. Он не скрывал своего превосходства, а наоборот, с удовольствием выставлял его напоказ. Калигуле не разрешалось наблюдать за гонками колесниц из соседних зданий. Вместо этого, блистательно возвышаясь в Пульвинаре, под звуки благодарного и ликующего народа, имея такого покровителя, какого Цирк никогда прежде не имел, он наслаждался тем, что значит править как хозяин Рима.

Он властвовал над великолепием; но он также властвовал над опасностью. Гонки были потенциально смертельными событиями. Даже такой искусный возничий, как Вителлий, ходил с постоянной хромотой – результатом несчастного случая. Ему повезло. Аварии часто были фатальными. Многие граждане в тёмные дни гражданских войн опасались, что сам Рим будет обречён превратиться в кучу щепок, сломанных осей и спутанных вожжей. Теперь же, всякий раз, когда колесница выходила из-под контроля и оставляла искорёженное тело лежать на обочине, это служило римскому народу совсем другим напоминанием: о Цезаре, который одарил их зрелищами, превосходящими самые смелые фантазии их предков, и был властителем смерти, как и жизни. И они любили его за это.

В цирке маневрирование ради победы неизменно означало рисковать жизнью и здоровьем. В мире за пределами ипподрома порой случалось то же самое. В октябре того же года, через восемь месяцев после прихода к власти, Калигула опасно заболел. Встревоженные потенциальной угрозой своим собственным позициям, Макрон и Силан немедленно начали искать нового протеже. Возможен был только один кандидат. Даже когда Калигула был на пороге смерти, два его самых видных приспешника начали расчищать путь внуку Тиберия, восемнадцатилетнему Гемеллу, чтобы взять бразды правления в свои руки. Но они поторопились. В цирке возничий, который задевал ступицу колеса соперника при попытке обогнать, неизменно оказывался сломанным и искалеченным в пыли. Макрон и Силан совершили похожую роковую ошибку. Калигула не умер. Напротив, он полностью выздоровел. Поднявшись с постели, он действовал со смертоносной быстротой и хитростью.

Первым погиб несчастный Гемелл. Обвиненный в измене, он был навестил двух старших офицеров, которые деликатно проинструктировали его, как лучше всего покончить с собой, а затем стояли рядом, наблюдая, как он демонстрировал эффективность их урока. Макрон, как человек, имевший в своем распоряжении преторианцев, бросил Калигуле потенциально более серьезный вызов — но такой, которому он показал себя не менее достойным. Подобно жертвенному быку, украшенному гирляндами, префект сначала был удостоен высшей чести наместничества Египта, а затем, прежде чем он смог отправиться в свою провинцию, ему приказали покончить с собой. Обвинение, весьма правдоподобное, состояло в том, что он назвал Калигулу «своим делом»: само собой разумеется, смертельное оскорбление достоинства принцепса. Самоубийство Макрона оставило стоять только Силана; Но и он, как только Сенату стало известно, что он больше не пользуется расположением зятя, понял намёк и перерезал себе горло бритвой. Калигула мог быть очень доволен тем мастерством, которое он проявил, расчищая сцену.

Для римской элиты, конечно, лёгкость, с которой их молодой император ликвидировал двух своих самых грозных союзников, стала совсем неприятным открытием. Если таких влиятельных деятелей, как Макрон и Силан, можно было заставить убить себя, то никто не был в безопасности. «Помни, — как говорят, сказал Калигула своей бабушке, — мне позволено делать всё, что угодно, с кем угодно». В отличие от Тиберия, он нисколько не смущался устрашающего масштаба своей власти, а осознание того, с какой лёгкостью он избавлялся от нежелательных наставников, лишь подталкивало его к дальнейшему испытанию её пределов. Калигула не признавал идеалов исчезнувшей Республики. Они наводили на него скуку, а он не терпел скуки. Тем не менее, попирая их, он не шёл полностью против течения. Краски и шум цирка, к которому он так пристрастился, были традициями, столь же почитаемыми, как и любые другие в Риме. Для человека с инстинктивным артистизмом Калигулы здание Сената в сравнении с ним едва ли могло показаться унылым. Решив не просто властвовать над ареной власти, но и демонстрировать это, он обратился к другому источнику вдохновения: к римскому гению зрелищ.

Удовольствие, которое Калигула получал, наблюдая за страданиями других, было не ново. Веками римский народ собирался толпами, чтобы насладиться зрелищем отчаянной борьбы людей и повелевать ими. Традиционно эти зрелища устраивались в самом сердце Рима, на Форуме. Там, напротив здания Сената, вельможи Республики регулярно заказывали строительство временных деревянных амфитеатров, устраивая в них, для потенциальных избирателей, бои между обученными убийцами, называемыми «гладиаторами». Бойцы, связанные, если они шли на добровольные схватки, страшной клятвой претерпеть «клеймения, кандалы, побои и смерть от меча»11, считались низшими из низших – и всё же, несмотря на всё это, отношение зрителей не было просто презрительным. Римский народ восхищался мужеством и воинским мастерством. Юлий Цезарь, ещё будучи человеком, стремившимся к успеху, стремился завоевать любовь сограждан, впервые снабдив гладиаторов серебряными доспехами; но позже, после перехода через Рубикон, он обучил свои легионы сражаться так, словно они сами находились на арене. Известно, что сенаторы, объявленные в изгнание триумвиратом, поступали подобно побеждённым гладиаторам, подставляя горло мечам своих убийц. Бывшие консулы не стыдились брать пример с таких рабов и находили в них образец своей собственной доблести предков. Среди ужасов гражданской войны весь Рим превратился в амфитеатр.

Конечно, с тех пор многое изменилось. Август принёс Риму благословенный мир. Времена, когда амбициозные аристократы могли надеяться добиться превосходства, устраивая ослепительные зрелища на Форуме, давно прошли. Фактически остался лишь один покровитель: Цезарь. Принцепс, само собой разумеется, мог тратить деньги так щедро, как ему заблагорассудится. В результате, за время главенства Августа, бои стали ещё более зрелищными. Десять тысяч гладиаторов сражались только в восьми из них. Однако правление принцепса не обязательно было хорошей новостью для болельщиков. Тиберий, чьё презрение к публичным развлечениям было безграничным, естественно, презирал траты на гладиаторов. После смерти Друза, который любил смотреть на них с невероятным даже по римским меркам энтузиазмом и получил прозвище в честь одного из самых известных зрелищ, проведение кровавых состязаний сошло на нет. Сами звёздные гладиаторы сокрушались из-за отсутствия возможности продемонстрировать своё мастерство. «Какой золотой век мы потеряли!»12 Действительно, римский народ настолько отчаянно нуждался в удовлетворении своей зависимости, что в 27 г. н. э., когда один антрепренёр устроил гладиаторское шоу в соседнем городе Фидены, «огромные толпы мужчин и женщин всех возрастов»13 стекались из столицы, чтобы посмотреть на него. Результатом стала самая страшная катастрофа в истории римского спорта: амфитеатр, не в силах справиться с потоком зрителей, рухнул под их тяжестью, уничтожив тысячи людей. Ужас этой катастрофы надолго останется в памяти – ведь она задела за живое. Толпы, пришедшие посмотреть на смерть других, не хотели напоминать о своей собственной смертности. «Убейте его! Избивайте его! Сожгите его!»14 Волнение, которое испытывали зрители, наблюдая за тем, как тренированные воины сражаются не на жизнь, а на смерть, было ещё сильнее от осознания себя мастерами. Калигула, такой же страстный поклонник гладиаторских боёв, каким Тиберий их пренебрежительно отнёсся, понимал это с ледяной ясностью. Более того, ему было забавно играть с этими знаниями.