Озноб исходил не только от представлений, но и от актёрского состава. Всю свою жизнь Тиберий был верен определённым основам: достоинству Сената, идеалам аристократии, добродетелям прошлого своего города. Однако, как всегда понимал Овидий, оставленный принцепсом умирать на краю света, «желание питается запретами». 92 Выбор артистов Тиберием едва ли мог быть более трансгрессивным. Молодые и привлекательные, многие из них были не просто образцами скромности, но и детьми из класса самого принцепса. «Красота и красивые тела; непорочная невинность и знатное происхождение – вот что его возбуждало». 93 Вынужденные изображать из себя проституток, торговать, как самые низшие представители секс-индустрии, выступать порой по три-четыре за раз, отпрыски знати, вызванные на Капри, вряд ли могли испытывать большее унижение. Зрелище их унижения было отвратительным осквернением всего, что всегда было дорого наблюдателю. Но именно это, конечно же, делало зрелище столь захватывающим.

Естественно, он презирал себя за это. Тиберий, наследник рода Клавдиев, величайший полководец своего поколения, человек, который благодаря многочисленным заслугам перед Республикой заслужил бы звание принцепса, даже если бы его божественный отец не усыновил его, знал, по каким меркам его будут судить – ибо он сам их разделял. Но он устал. Двадцать долгих лет он держал римского волка за уши. Почти на девятом десятке он чувствовал себя человеком, отставшим от времени. Его лучшие надежды на родной город обратились в прах. Сенат подвел его. Более того, мерилом порочности его сверстников было то, что так много людей стали соучастниками его собственной. Люди, чья история служения Риму восходит к временам царей, когда боги ещё ходили по земле, теперь соревновались за право отдать ему своих детей. Столкнувшись с доказательствами такого падения, Тиберий больше не испытывал особой заботы о будущем своих сограждан.

Что было к лучшему – ведь крах, оставивший семью Августа искалеченной и истекающей кровью, означал потенциальную катастрофу и для римского народа. Дому Цезаря вскоре понадобится новый глава, но кто? Никого, искушенного в искусстве войны и мира, каким был сам Тиберий, когда он наследовал Августу, под рукой не оказалось. Наследников мужского пола, как таковых, было явно мало. Был Клавдий, дергающийся и заикающийся брат Германика, – но человек с такими, в буквальном смысле, калечащими недостатками никогда не станет принцепсом. Был еще Гемелл, но он был еще очень молод, и сам Тиберий, болезненно переживая известие о романе Ливиллы с Сеяном, едва ли мог не задаться вопросом, действительно ли его внук – его внук. Оставался Калигула, любимец народа. Его популярность – во многом благодаря родителям, а не каким-либо заслугам – была, конечно, опасным качеством. В свите Тиберия было немало тех, кто считал немыслимым, чтобы угрюмый старик когда-либо позволил сыну Агриппины стать его преемником. Калигула, как предсказывал Фрасилл, имел столько же шансов стать императором, сколько пересечь море на коне. Однако никто не осознавал опасности своего положения больше, чем сам Калигула. Он был не настолько бдителен, чтобы давать своему двоюродному деду ни малейшего повода для негодования. Его лицо оставалось замаскированным. «Ни звука не было слышно от него, когда осудили его мать и убили его братьев».94

Тиберию было достаточно подобного зрелища. Как человеку, поддавшемуся в старости удовольствиям лицемерия, ему было забавно гадать, какие чувства может скрывать его внучатый племянник за своим бесчеловечным хладнокровием. Калигула, по правде говоря, не производил впечатления человека, склонного к скорби из-за чужих страданий. Напротив, он производил впечатление человека, наслаждающегося ими. Рабски покорный принцепсу во всем, он с наибольшим энтузиазмом относился к темным сторонам своих прихотей и удовольствий. Ужасающая судьба Агриппины и братьев не мешала ему проявлять личный интерес к наказанию преступников. Он также с радостью разделял пристрастие своего двоюродного деда к мифологическим реконструкциям. С самого детства, когда рейнские солдаты заковали его в миниатюрные сапожки, давшие ему прозвище, Калигула демонстрировал пристрастие к переодеваниям. Капри, эта страна чудес театральных декораций, позволяла ему дать полную волю. Он мог примерить парики и костюмы всех видов, а также свободно участвовать в порнографических представлениях. Тиберий был рад потакать своему внучатому племяннику. Он знал, что оставляет римскому народу в лице его любимца, – и ему стало всё равно. «Я взращиваю для них гадюку».95

Многие в Риме, конечно, возразили бы, что знать его – дело не последнее. Воспоминания о человеке, которым когда-то был принцепс, давно стерлись. Пока предания о великом герое войны, дважды вытащившем Республику из руин, покрывались пылью, среди его сограждан ходили новые истории о Тиберии. Ни один слух о его извращениях не был настолько отвратительным, чтобы в него не поверили в Риме. Что он приучал маленьких мальчиков проскальзывать между его бёдер, когда он купался, и дразнить его облизыванием; что он прикладывал грудных младенцев к головке своего члена, словно к материнской груди; даже, что самое отвратительное, что он наслаждался куннилингусом. Однако за пределами улиц и таверн Рима, где всегда процветали клевета на сильных мира сего и насмешки над их претенциозностью, были и те, кто видел Тиберия совсем в ином свете. В провинциях, где двадцать три года стабильности, которые он обеспечил миру, могли бы заслужить его похвалу даже среди известных своей ворчливостью интеллектуалов Александрии, он в итоге снискал всеобщее восхищение как князь мира. «По мудрости и эрудиции, — без обиняков заявил один из них, — в его поколении нет никого, кто мог бы с ним сравниться».96 Кровавый извращенец и философ-царь: нужно было быть человеком редкой парадоксальности, чтобы в итоге заслужить репутацию и того, и другого.

Однако к марту 37 года стало ясно, что долгая и замечательная карьера Тиберия подходит к концу. После последней неудачной попытки вступить в Рим он вернулся в Кампанию, где бури и острая боль в боку не позволили ему вернуться на Капри. Несмотря на привычную твёрдую волю и попытку сделать вид, что всё в порядке, он в конце концов был вынужден лечь в постель. Вскоре после этого ужасное землетрясение потрясло Неаполитанский залив. На Капри, который так много лет служил Тиберию домом и убежищем, высокий маяк, построенный на самой высокой скале острова, был обрушен в море, и его огни погасли.97 Старику, искусному в искусстве чтения замыслов богов, не нужен был Фрасилл, чтобы узнать, что предвещало это знамение. И действительно, не вставая с постели, он принял решение о передаче власти. В завещании наследниками были названы и Калигула, и Гемелл, но принцепс не питал иллюзий относительно судьбы внука. «Ты убьёшь его – и тогда кто-то другой убьёт тебя». 98 Так однажды сказал Тиберий Калигуле. Неудивительно, что, чувствуя приближение смерти, он с трудом выпустил из рук перстень с печатью. Даже сняв его, он не мог заставить себя отдать его, а вместо этого крепко держал в ладони и долго лежал неподвижно. Со временем о том, что произошло дальше, расскажет множество историй: что Калигула счёл своего двоюродного деда мёртвым; что как раз в тот момент, когда его провозглашали новым императором, пришла весть, что старик ещё жив; что Макрон, опытный стратег, давно уже привязавшийся к восходящему, а не к заходящему солнцу, приказал задушить Тиберия под подушкой. Правда оказалась менее мелодраматичной. Принцепс, наконец придя в себя, позвал своих приближенных. Никто не пришёл. Он поднялся на ноги, пошатнулся, снова позвал и рухнул.

«Считай себя счастливым только тогда, когда можешь жить публично».99 Таково было римское убеждение.

Тиберий Юлий Цезарь Август умер в одиночестве.

*

*1 Рассказывают разные истории о том, как этот астролог прошёл отбор. Согласно одному источнику, он точно предсказал, что Тиберий собирается сбросить его со скалы; согласно другому, он верно опознал приближающийся к Родосу корабль как вестника с повесткой обратно в Рим.

*2 «Герой» почти наверняка был мастодонтом или мамонтом. См. Mayor, стр. 146.

5

ПУСТЬ ОНИ МЕНЯ НЕНАВИДЯТ

Время для шоу

В Риме известие о смерти старика было встречено с предсказуемым висельным юмором. «К Тибру!» – раздался крик. Калигула, понимая, что достоинство роли, завещанной ему Тиберием, вряд ли улучшится, если тело его предшественника протащат по улицам на мясницком крюке, отказался. Прибыв из Кампании в город, который он последний раз видел шесть лет назад, он был одет в сдержанный траур. Похороны, которые он устроил Тиберию, были достойными и пышными. Надгробную речь произнёс сам Калигула. Прах был захоронен в большом мавзолее Августа.

Но до этого момента, и всё. Сопровождая траурный кортеж, новый принцепс был окружен по всей Аппиевой дороге ликующими толпами, которые приветствовали его и называли своим птенцом, своим малышом, своим любимцем. Калигула, который, пока был жив его двоюродный дед, не выказывал ни тени скорби по убитой матери и братьям, теперь с удовольствием играл на галерее. Речь, произнесённая им над телом Тиберия, была в основном хвалебной песнью Германику. Затем, несколько дней спустя, он отправился на тюремные острова, на которых погибли Агриппина и Нерон. Демонстративно пренебрегая штормовой погодой, чтобы сделать свою сыновнюю почтительность ещё более очевидной, он вернулся вверх по Тибру с их прахом, поместил его на носилки, обычно используемые для переноски статуй богов, и похоронил их с большой мрачной и пышной пышностью в мавзолее Августа. Римский народ, в восторге от того, что их любимец наконец-то обрёл своё, предался бурному празднованию. Три месяца над городом витал резкий запах жареного мяса: сотни тысяч голов скота были принесены в жертву в знак благодарности богам. После долгой зимы, которую Тиберий провёл в преклонном возрасте, наконец наступила весна.

Не то чтобы Калигула был настолько наивен, чтобы принять этот оптимистический настрой как должное. Хотя он долгое время находился вдали от столицы, его время на Капри не пропало даром. Присутствие рядом с Тиберием дало ему инстинктивное и безжалостное понимание механизмов власти. В отличие от своего сурового предшественника, презиравшего щедрые взятки народу, Калигула был более чем рад купить популярность. Казна была полна – и новый принцепс воспользовался этим в полной мере. Пожертвования щедро шли на жителей столицы, легионы и – что особенно щедро – на преторианцев. Не был забыт и Сенат. Калигула проявил чуткость к его чувствам. Действующим консулам было разрешено отбывать свой срок; и когда принцепс наконец предъявил права на консульство, спустя три месяца после начала своего правления, выбор коллеги стал явным отказом от предшественника. Клавдию, дяде Калигулы, до сих пор отказывали даже в самой младшей магистратуре; но теперь, в возрасте сорока шести лет, он был одновременно назначен сенатором и консулом. Дальнейшие успехи были ещё впереди. Выступая с первой речью в качестве консула, Калигула открыто отверг все самые ненавистные черты правления Тиберия: доносов, судебные процессы по обвинению в измене, казни. Сенату, слушавшему его, это показалось почти слишком хорошим, чтобы быть правдой.

Возможно, так оно и было. Когда сенаторы, после речи Калигулы, спешно приняли указ о ежегодном её оглашении, эта мера отражала не столько их радость от нового начала, сколько страх перед тем, что он может передумать. После травм и невзгод предыдущего правления в Сенате не осталось никого, кто мог бы и дальше верить в шелковое лицемерие, некогда скрывавшее то, во что превратился Рим. Истинный баланс сил был слишком очевиден для этого. Сам Сенат, подобно избитой жене, отчаянно пытающейся предотвратить побои, в первые дни правления Калигулы позаботился о том, чтобы ни в чём ему не отказывать. Попытка Тиберия в завещании обеспечить Гемеллу долю наследства была быстро аннулирована; «абсолютное право решать всё»3 было даровано Калигуле с торжественной и суровой формальностью. Мало кто из сенаторов успокоился от льстивых заверений своего нового господина. Мужчина, который в детстве изображал солдата, теперь играл новую роль — роль Августа. Как бы убедительно он ни играл, все подозревали, что это всего лишь представление.

Оставался лишь один проблеск утешения. Новый император не был, в отличие от Тиберия, когда тот наследовал Августу, человеком, закаленным в боях на службе Риму, и Калигула, похоже, это ценил. Он постоянно находился у своего ушей, человек, сделавший больше, чем кто-либо другой, для его восшествия на престол, префект претория Макрон. Для сенаторов, привыкших опасаться властных всадников, это само по себе едва ли было рекомендацией – разве что Макрон не был Сеяном. Благородный и прямолинейный, он без колебаний читал своему молодому протеже лекции о том, чего следует ожидать от принцепса: «ибо, как любой хороший мастер, он стремился, чтобы его собственное творение, каким он его видел, не было повреждено и уничтожено». Конечно, сенаторы не могли не чувствовать себя немного нервно, наблюдая за публичными учениями, которые Калигула настаивал на проведении преторианцами для их блага; но Макрон был не единственным советником при императоре. Был также один из членов Сената.

За четыре года до того, как стать императором, Калигула женился на дочери человека, особенно ценимого Тиберием, Юния Силана, бывшего коллеги Друза по консульству; и Силан, несмотря на то, что его дочь с тех пор умерла при родах, сохранил выдающийся статус тестя императора. Подобно Макрону, он претендовал на право быть наставником Калигулы в различных искусствах управления; в отличие от Макрона, он делал это как представитель древних добродетелей знати. «Благовоспитанный и красноречивый, он занимал высокое положение». 5 Никому, даже принцепсу, не было зазорно поддаться влиянию такого человека. Безусловно, Калигула проявил себя способным учеником. Процветание и порядок, которыми пользовались владения Рима при Тиберии, сохранялись нерушимыми. Границы держались прочно; назначения на провинциальные командования были продуманы; мир был всеобщим во всем римском мире. В самой столице рабочие, давно проклинавшие Тиберия за нежелание инвестировать в инфраструктурные проекты, были в восторге, когда Калигула заказал два новых акведука и капитальную реконструкцию Палатинского холма. Книги, запрещённые при его предшественниках, включая речи Тита Лабиена и Кассия Севера, а также исторические труды Кремуция Корда, были возвращены в общественное обращение. «Короче говоря, Калигула вёл себя с такой умеренностью и таким благородством, что стал всё более популярным как среди самого римского народа, так и среди его подданных».6