Тиберий, конечно, никогда не был человеком, который сразу переходит к делу. Тем не менее, слушая, как Регул зачитывает письмо, сенаторы испытывали всё большее недоумение. Принцепс, казалось, не только не хвалил Сеяна, но и критиковал его коллегу. Собравшиеся вокруг него сановники начали нервно отступать. Сам Сеян, слушал с ужасом, не мог пошевелиться – несколько магистратов выступили вперёд, преграждая ему путь. Только после того, как Регул трижды приказал ему встать, он наконец поднялся на ноги – и к этому моменту всем стало ясно, что Тиберий освободил своего заместителя. Когда консул приказал вывести Сеяна из зала суда и заключить в ту же тюрьму, где когда-то был Сабин, никто не попытался его защитить. Когда весть о падении префекта разнеслась по Риму, на Форуме начали собираться толпы, освистывая и издеваясь над узником, и опрокидывая его статуи, когда его тащили мимо них в цепях. Когда Сеян попытался прикрыть голову тогой, они сорвали её с него и принялись бить его кулаками и пощёчинами по лицу. Вот и всё о его попытках снискать расположение римского народа. Хуже того, они стоили ему поддержки покровителя.

В тот же день, пока Сеян томился в городской тюрьме, сенаторы вновь собрались среди великолепия здания напротив, Храма Согласия. Там, в главном памятнике подавления высокомерия простолюдинов, они проголосовали за его казнь. В тот же вечер его удушили, а тело, как и тело Сабина, выбросили на Гемонийскую лестницу. Три дня толпы тех, кто ненавидел префекта за его высокомерие, жестокость и амбиции, с радостью пинали и топтали его, превращая в месиво. Лишь когда оно превратилось в неузнаваемое месиво, тело наконец утащили на крюке. Брошенный в Тибр, человек, стремившийся править миром, стал пищей для рыб.

Тем временем, освещаемая цепочкой костров, новость достигала Капри. Ожидая её на самой высокой скале острова, Тиберий не принимал ничего как должное. Корабль стоял на якоре, готовый эвакуировать его на базу легионеров в случае провала его планов. Страх перед Макроном, который не сможет взять на себя командование преторианцами, перед Сеяном, который устоит перед попытками свергнуть его, перед потерей власти над Римом: Тиберий, чьи подозрения в отношении семьи Германика породили в нём такую нарастающую паранойю, внезапно осознал всю ужасающую глубину своей ошибки. Одержимый желанием покончить с Агриппиной, он не подумал, что всё это время, возможно, лелеял на своей груди змею.

Именно Антония, бабушка Калигулы, открыла ему глаза на опасность. Старуха, уже видя, как префект убил двух её внуков, отчаянно пыталась помешать ему подставить третьего. Поэтому в письме к зятю, отправленном её самым доверенным рабом, греком по имени Паллас, она изложила свои подозрения. Для скрытного и подозрительного от природы Тиберия, который так долго считал своего заместителя единственным человеком, которому можно было доверять, осознание того, что Сеян, возможно, дурачит его, было сокрушительным. Одной лишь возможности того, что префект может представлять угрозу, было достаточно, чтобы погубить его. Медленно, верно, неумолимо Тиберий разрабатывал свои планы. Хотя Сеян был виртуозом в искусстве хитрости и заговоров, его господин перехитрил его. Префект, застигнутый врасплох, оказался в паутине, более смертоносной, чем любая из сплетённых им самим. Паук превратился в муху.

Но Сеян погиб не один. Многие другие были утянуты за собой. Некоторые – его старший сын, его дядя – были официально приговорены к смерти, другие линчеваны мстительной толпой. Преторианцы, которые чувствовали особую потребность продемонстрировать свою преданность принцепсу, сделали это, неистовствуя в городе, сжигая и грабя по пути. «Он не был из фракции Сеяна, но был растоптан римским народом». 87 Однако самую смертельную месть совершила Апиката, его брошенная жена. В письме к принцепсу она выдвинула против Сеяна обвинения столь чудовищные, столь невыразимые, что покончила с собой в тот же миг. 88 Тиберий, распечатав письмо, с нарастающим ужасом прочитал, насколько глубоко и как ужасно он был обманут. Апиката утверждал, что его самый доверенный слуга уже десять лет состоял в любовной связи с Ливиллой. Вместе они отравили Друза. Амбициям, распущенности и коварству этой пары не было предела. Вспомнив, как Сеян однажды просил руки его племянницы, Тиберий почувствовал, как пелена спадает с его глаз. Евнух Друза, врач Ливиллы – оба под пытками подтвердили правоту Апикаты. Тиберий был окончательно убеждён. Ливиллу передали матери, заперли в комнате и уморили голодом. Её статуи, надписи, само имя – всё было стерто. Сенаторы, отчаянно желая доказать свою преданность мстительному принцепсу, выстраивались в очередь, чтобы проклясть её память. Тем временем, когда старший сын Сеяна уже был казнён, был отдан приказ отправить двух его младших детей в городскую тюрьму. Один из них, мальчик, был достаточно взрослым, чтобы понимать, что его ждёт; но его младшая сестра, растерянная и не понимающая, в чём провинилась, всё время спрашивала, почему её нельзя наказать, как любого другого ребёнка, – избиением? Поскольку казнь девственницы, естественно, была бы нарушением самых священных традиций римского народа, палач постарался сначала изнасиловать её. Тела двух детей, после того как их задушили, сбросили на Гемонийскую лестницу.

Столько судебных убийств, столько трупов, оставленных на виду у Форума. Когда Агриппина погибла на своём острове-каторже, ровно через два года после казни своего заклятого врага, Тиберий, по его милости, не приказал её задушить или выставить на Гемонийской лестнице. Падение Сеяна ничуть не ослабило его недоверия к ней. Она и Нерон остались в плену. Как и Азиний Галл, человек, которого Тиберий подозревал в заговоре с целью женитьбы на Агриппине, и чей приговор запуганный и послушный Сенат был вынужден вынести ещё в 30 году. Три года несчастного держали в одиночной камере, давая ровно столько, чтобы он не умер, и насильно кормили всякий раз, когда он пытался объявить голодовку. Для Тиберия, разрываемого между мстительностью, ставшей с возрастом ещё более жестокой и страшной, и непреодолимым инстинктом откладывать дела на потом, такое наказание – смерть заживо – представляло собой идеальный компромисс. Галл, Агриппина, Друз: все трое, когда наконец погибли, умерли от голода. Кончина Друза была особенно ужасной. Как и его мать, потерявшая глаз во время одного избиения, он находился под надзором жестоких тюремщиков, солдат и бывших рабов, которые без колебаний применяли кнут к сыну Германика при малейшем намёке на неповиновение. В последнюю неделю своей жизни он был вынужден грызть содержимое своего матраса. Умер он с криками и проклятиями. Его последнее проклятие Тиберию было леденящим душу: он назвал его чудовищем, утопившим собственную семью в крови.

Когда эти подробности доложили сенаторам, они слушали в недоумении, недоумевая, как такой скрытный человек, как принцепс, вообще мог позволить себе сообщать о таких ужасах. Тиберий, однако, не чувствовал угрызений совести. Глаза римского народа должны были быть открыты. Угроза таилась повсюду. Даже среди его ближайших советников, его собственной семьи, измена была постоянной. Тиберию не доставляло удовольствия признаться в этом. Он любил Сеяна, и он любил его брата – двое внуков которого умерли от голода в его тюрьмах. Сенат, тот орган, которому принцепс всегда оказывал такое доверие и ради интересов которого он всегда так усердно трудился, также показал себя прогнившим от неблагодарности. Очистить его от пятна коллаборационизма было убийственной задачей. В один особенно суровый день двадцать сенаторов, все лояльные Сеяну, были казнены одним депешем. Стражники окружили тела, запрещая родственникам и друзьям проявлять какие-либо признаки скорби; И когда тела наконец вытащили с Гемонийской лестницы и сбросили в Тибр, они тяжело уносились течением, превращаясь в гниющую падаль. Однако Тиберий, чувствуя, что его собственная безопасность не под угрозой, всё же был готов проявить милосердие к коллеге и признаться Сенату в своих мучениях. «Каждый день я чувствую, что поддаюсь страданиям». 89

Но самой предательской и самой соблазнительной была сама столица. Каждый год, после падения Сеяна, принцепс отправлялся домой; и каждый год, вместо того чтобы войти в город, он бродил по окрестностям или разбивал лагерь в тени его стен, прежде чем, словно краб, спешно ретироваться по побережью на Капри. Быть вечным изгнанником из Рима было для него невыносимо; вернуться туда – невозможно. Это была пытка, словно уготованная богами. Конечно, не было никаких сомнений в их причастности к нежеланию Тиберия пройти через городские ворота. Землетрясение в Спелунке было лишь одним из многих знамений, посланных, чтобы уберечь его от города. Однажды, приближаясь к Риму, он пошёл покормить свою домашнюю змею и обнаружил её мёртвой, растерзанной муравьями. Это было настолько явным предупреждением об угрозе, исходящей от толпы, что он тут же обернулся. Тиберий был искусен в чтении подобных знаков. С самых первых дней они сопровождали его карьеру. Когда он был студентом, «осёл, которого чистили, высекал большие искры, предсказывая тем самым его будущее правление»;90 когда он был молодым офицером, «алтари, освящённые победоносными легионами в древности, внезапно вспыхнули огнём». Будучи адептом изначальной мудрости, сокровенных тайн, науки о звёздах, Тиберий умел прослеживать узоры, отбрасываемые тенью небес на дела смертных.

Подобные знания, конечно, могли быть опасны в дурных руках. В 12 году до н. э. Август конфисковал и сжёг более двух тысяч книг, претендовавших на предсказание будущего; через два года правления Тиберия сенат приказал всем астрологам покинуть Италию. Особенно выдающиеся из них рисковали быть сброшенными со скалы. Знание о том, куда движется мир, стало слишком чувствительным, чтобы быть допущенным к нему обычным гражданином. Принцепс же, напротив, нуждался во всех доступных ему наставлениях. Наставником Тиберия в оккультных науках был астролог по имени Фрасилл, чьи таланты впервые произвели на него впечатление во время изгнания на Родосе и с тех пор стали его верным спутником.*1 Присутствие рядом с ним такого опытного наблюдателя созвездий было для принцепса огромной уверенностью. Всё ещё необходимо было держать руку на пульсе событий. Огороженный от грязной человеческой массы, Тиберий вместо этого стремился сосредоточить свой взор на более высоких вещах, на чудесах, нетронутых двуличными сенаторами, беспокойной толпой и амбициозными вдовами.

Даже Август нашел Капри подходящим домом для чудес. Его вилла была щедро украшена ими: костями гигантов, скелетами морских чудовищ. Тиберий также питал страсть к подобным сокровищам – настолько, что его любопытство к ним прославлялось по всему миру. Привезя зуб колоссального героя, останки которого были обнажёны землетрясением в Малой Азии, он благоговейно измерил его, а затем заказал полномасштабную модель головы мертвеца.*2 Такое внимание к деталям фантастического было типично для Тиберия. Когда в испанской пещере замечали водяного, играющего на раковине, или с греческого острова раздавался таинственный голос, возвещавший о смерти Пана, бога с ногами и огромными гениталиями козла, принцепс требовал полного отчета. Свидетелей допрашивали, проводились официальные расследования. Однако нигде одержимость принцепса совмещением противоборствующих измерений земного и небесного, смертного и сверхъестественного не проявлялась с таким впечатляющим эффектом, как на его островном убежище. Двенадцать отдельных вилл, некоторые из которых принцепс перестроил, а некоторые построил с нуля, усеивали остров, словно отдавая дань уважения горе Олимп, обители двенадцати могущественнейших богов Греции. Некоторые из этих комплексов возвышались на скалах, нависая над морскими путями, по которым некогда плавали Улисс и Эней; другие спускались к пещерам, где, среди плеска синих вод, статуи водяных и морских нимф украшали освещённые пламенем глубины. Повсюду гроты, сады и портики, украшенные принцепсом учёными, дразнящими названиями и оформленные в соответствии с его безупречным вкусом, служили идеальным местом для юных актёров, изображавших Панов и нимф. Как и в Спелункте, на Капри Тиберий обитал посреди мифологического тематического парка.

А к 37 году, спустя одиннадцать лет после отъезда в Кампанию, он сам стал казаться почти мифической фигурой. В городе, столь склонном к скандалам, как Рим, долгое отсутствие принцепса на частном острове неизбежно должно было подогреть слухи о нём. Его мрачная тень всё ещё висела над столицей. Плебс не забыл и не простил его высокомерного презрения к ним, а Сенат – жестокой расправы со сторонниками Агриппины и Сеяна. Пятна крови на Гемонийской лестнице нелегко было смыть. В старости Тиберий стал казаться жутким и внушающим страх: озлобленным, параноидальным и кровожадным. Вопрос о том, на какие адские жестокости он мог быть способен вдали от всеобщего внимания, в уединении Капри, – вопрос, способный пробрать мурашки по спинам жадных римских сплетников. Ходило множество слухов. Например, утверждалось, что через несколько дней после первого прибытия принцепса на остров, когда он стоял на скале, на скалы взобрался рыбак, принесший с собой огромную кефаль в подарок Цезарю; и что Тиберий, человек, чье бесстрашие на службе Риму признавали даже самые заклятые враги, был напуган незваным гостем. Настолько, что приказал своим стражникам схватить негодяя и оттереть его лицо кефалью. Говорят, что мужчина, крича, воскликнул посреди этой пытки: «Благодарю только звезды, что не отдал ему огромного краба, которого тоже поймал!»91 И поэтому Тиберий приказал оттереть его тоже крабом. Многие пришли к убеждению, что и Рим подвергся такому же обращению со стороны принцепса. Под его правлением он превратился в лицо, изрешеченное и окровавленное до костей.

То, что Тиберий был способен на мстительность, едва ли было новостью. Более тревожными, пожалуй, были пороки, которые он прежде скрывал. Для римского народа уединение было чем-то изначально противоестественным. Оно давало волю извращенным и зловещим инстинктам. Только те, чьи сексуальные предпочтения они желали скрыть от сограждан, могли иметь основания для этого. Гостий Квадра предавался своим невыразимым извращениям в уединении зеркальной спальни, но Тиберий одиннадцать лет наслаждался всем островом. Жителей Рима не обманывали его высокопарные претензии на учёность. Они подозревали, что его претензии на интерес к таинственным деталям мифологии были лишь предлогом для участия в порнографических представлениях. Десятилетиями ранее, когда будущий Август праздновал свою свадьбу с Ливией, толпы на улицах взбунтовались, узнав, что гости на свадьбе были одеты как боги. Однако теперь на игровой площадке, которую Тиберий превратил в Капри, не было строгих толп, сдерживающих фантазии принцепса. Нимфы и паны, которыми он населил свои гроты, были там не просто для того, чтобы позировать. Изнасилования и фантастические совокупления были обычным делом в сказаниях о богах. Какое же удовольствие для старика, заворожённого их деяниями, могло быть больше, чем наблюдать за их красочными инсценировками?