Только Калигула, младший из трёх сыновей Агриппины, был слишком проницателен, чтобы играть в игру префекта. Ему было всего 15 лет, но семейные невзгоды уже воспитали в нём безжалостное понимание того, насколько капризной и жестокой может быть власть. Конечно же, он не чувствовал себя обязанным разделить надвигающуюся на его семью гибель – по крайней мере, если мог себе это позволить. Поэтому, когда Агриппина была вынуждена по приказу Сеяна покинуть Рим и оказалась фактически под домашним арестом в Кампании, Калигула обратился за убежищем к единственному человеку, обладавшему достаточной властью, чтобы бросить вызов префекту. «Улиссом в столе»83, прозвал он Августу – поистине высокая похвала, особенно от человека, уже обладавшего искусным мастерством. Она же, в свою очередь, радовалась, что её правнук – скорейший вариант. Калигула – по крайней мере, на данный момент – мог считать себя в безопасности.

Что было к лучшему. Петля всё затягивалась. После смерти Сабина Тиберий снова написал Сенату, восхваляя его за быстрые действия по спасению Республики от опасности и туманно намекая на новые заговоры. Хотя он не называл имён, все понимали, кого он имеет в виду. Когда Сеян в своих регулярных докладах предупреждал своего государя о беззакониях Агриппины или о гнусностях Нерона, теперь некому было ему возразить. Тиберий был настолько полон решимости оставить позади сплетни и назойливость придворной жизни, что даже Кампания оказалась неподходящей для его целей. Через несколько месяцев после прибытия туда он покинул её многочисленные увеселительные курорты, эвакуировавшись со свитой на Капри, частный остров, завещанный ему Августом. Там, где никто не мог приблизиться к двум пристаням, не говоря уже о высадке на них, без его прямого разрешения, он наконец мог почувствовать себя вдали от обезумевшей толпы. И от своей семьи тоже. Десятилетиями ранее, во время походов в Паннонию или Германию, Тиберий всегда был полководцем, уделявшим первостепенное внимание безопасности. Человек, который во время походов неизменно спал без палатки, чтобы избежать риска быть убитым, теперь жил в страхе перед собственными родственниками: испуганной и несчастной женщиной, неловким и неопытным мальчишкой. То, что когда-то было здоровым инстинктом самосохранения, в старости переросло в паранойю.

Однако отступление Тиберия на свой остров, окруженный скалами, не было отречением от престола. Он оставался слишком верным долгу, чтобы полностью отказаться от поручений, возложенных на него Августом. Принцепс верен своим обязанностям как перед Августейшей Семьей, так и перед римским народом. Именно поэтому, даже когда Агриппина оказалась под всё более строгим надзором, он позаботился о том, чтобы её дочери, носившей его имя, достался достойный её положения жених: Гней Домиций Агенобарб, безупречно аристократичный сын первого римского полководца, переправившегося через Эльбу. Таким образом, приглашая привилегированных гостей присоединиться к нему на Капри или совершая редкие вылазки на материк, принцепс ограничивал его изоляцию. Он по-прежнему время от времени предоставлял себя избранным. Однако те, кто хотел его видеть, не имели иного выбора, кроме как сделать это полностью на его условиях. Тиберий пока не имел ни малейшего намерения возвращаться в Рим. Даже самые знатные сенаторы были вынуждены прокладывать себе путь в Кампанию, где Сеян мог задержать или даже перекрыть им доступ к принцепсу. Многие, к своему негодованию, были вынуждены разбить лагерь в Неаполитанском заливе среди других претендентов. Стыд был невыносим. Быть униженными до того, чтобы пресмыкаться перед простым всадником, молить его о милостях, служить его интересам в обмен на его покровительство, подобно самым ничтожным, раболепным нахлебникам, – для римской элиты это было немыслимым унижением. Но какова была альтернатива? Сенаторы оказались в странном и пугающем мире, где всё, казалось, перевернулось с ног на голову. Почести, некогда знаменовавшие славу и достижения, теперь служили клеймом пресмыкающихся тех, кто их получал. Родословная и независимость ума – качества, которые Тиберий больше всего ценил в своих коллегах-сенаторах, – казались всё более вероятными для их гибели. «Что касается известного имени — это грозило смертью».84

И, конечно же, это угрожало больше всего потомкам Августа. Год спустя после казни Сабина две смерти возвестили о развязке. Первой стала смерть несчастной сестры Агриппины, Юлии, изгнанной более чем на двадцать лет своим обожествлённым дедом и испустившей дух на крошечном острове, где она с тех пор и томилась. Она провела в плену так долго, что для многих в Риме стало новостью, что она не умерла много лет назад – но вряд ли можно сказать то же самое о второй потере, понесённой семьёй Августов в 29 году. Смерть Августы, чей отец погиб при Филиппах, разделившей ложе с богом и удостоенной большего количества титулов, почестей и знаков отличия, чем любая другая женщина в истории своего города, была воспринята римским народом как роковой момент, последнее прощание с прошлым, уже ставшим легендой. Сенаторы были настолько тронуты, что даже проголосовали за возведение арки в её честь. Тиберий, чьё горе по поводу утраты матери, казалось, было решительно сдержанным, не одобрил это предложение. Предложение было тихо похоронено. Сенат также, под строгим предостережением, что сама Августа никогда не была бы настолько тщеславна, чтобы претендовать на божественные почести, проголосовал за её провозглашение богиней. Сами похороны прошли скромно. Тиберий, который несколько дней колебался, стоит ли покидать Капри ради церемонии, в итоге не явился. Тело Августы уже начало источать зловоние к тому времени, как его наконец предали огню. Надгробную речь, под всеобщее одобрение, произнёс семнадцатилетний Калигула.

Который, конечно же, болезненно осознавал, даже произнося свою речь, что будущее стало немного более неопределенным. У других тоже были веские причины для беспокойства. В течение следующих нескольких лет многие протеже Августы пали жертвой. Среди них были консулы и женщины, такие как вдова Писона, Планцина. Но самой выдающейся из всех была Агриппина. Несмотря на то, что она никогда не ладила с бабушкой, Августа всегда была женщиной, которая требовала от Тиберия выполнения его обязательств. Всё время, пока он был принцепсом, она служила ему живым напоминанием о его долге перед Августом, который ни у кого не оставлял сомнений в том, что сыновья Германика – его назначенные наследники. Конечно, в глазах их преданных почитателей не было совпадением то, что письмо от принцепса, осуждающее как Агриппину, так и её старшего сына, Нерона, прибыло в здание Сената почти в тот же момент, когда закончились похороны Августы. Пока толпы собирались на Форуме, размахивая изображениями Агриппины и Нерона и скандируя, что письмо – подделка, сенаторы ёрзали. Не понимая, чего именно хочет от них принцепс, они ничего не предпринимали. Угрозы Сеяна и второе письмо Тиберия не оставили им места для сомнений. Сенат послушно выполнил приказ. Агриппина и Нерон были осуждены как заговорщики против принцепса, а Нерон, вдобавок ко всему, объявлен врагом народа. Но были ли эти меры действительно достаточными для того, чтобы компенсировать ужас их преступлений? Если бы только, елейно добавил Сенат, их можно было бы приговорить к смерти! Однако у Тиберия были другие планы. Как всегда, он руководствовался как строгими законами, так и примером Августа. Нерона и его мать, закованных в кандалы и под усиленной охраной, перевезли на отдельные тюремные острова в Италии. Агриппина, в типичном для злобного юмора Тиберия повороте событий, была отправлена в Пандатерию, куда ее мать, Юлия, задолго до этого была отправлена Августом.

Для принцепса, всегда склонного к злопамятству, официальное осуждение дочери бывшей жены стало лакомым подтверждением его самых тёмных подозрений. Для Сеяна это также стало великим триумфом. Однако он понимал, чего не подозревал Тиберий, насколько подло сыграл, подставив Агриппину; и он также знал, как бы высоко он ни взбирался по лестнице, насколько опасными были ступеньки, по которым ему ещё предстояло подняться. Оставалось достичь двух целей: окончательно устранить наследников Германика и установить право опеки над наследниками Друза. Из двух сыновей, которых Ливилла передала мужу в 20 году, у неё остался только один, девятилетний, прозванный в память о своём погибшем брате «Гемелл» – «Близнец». Если бы двое оставшихся сыновей Германика были объявлены врагами народа, как это уже было с Нероном, то единственным оставшимся наследником остался бы Гемелл, внук Тиберия.

Не то чтобы Сеян был одинок в этом. Ливилла, которая, как и все остальные, радовалась падению Агриппины, прекрасно понимала, какой союзник у неё в лице префекта. Перспектива видеть сына принцепсом, превзойдя Нерона, Друза и Калигулу, была рассчитана на то, чтобы порадовать её завистливую и амбициозную душу. Она уже с энтузиазмом участвовала в замыслах Сеяна. Её дочь, старшая сестра Гемелла, вышла замуж за Нерона и, по поручению Ливиллы, служила префекту его глазами и ушами. Как Сабин был обречён шпионами на чердаке, так и Нерон был предан в постели. Казалось, не было ничего, что было бы вне досягаемости префекта.

Но даже когда сограждане, пресмыкаясь перед его славой и могуществом, стали воздавать ему столь чрезмерные почести, что, казалось, видели в нём не слугу принцепса, а его партнёра, Сеян никогда не забывал, насколько шаткими оставались основы его величия. То, что его статуи стояли в паре со статуями Тиберия; что официальные делегации встречали его у городских ворот всякий раз, когда он возвращался в Рим; что некоторые даже начали приносить жертвы его изображению, словно он был самим Божественным Августом, – ничто из этого не обманывало префекта. Его судьба всё ещё висела на волоске. Без благосклонности Тиберия он был бы никем. Спустя год после падения Агриппины, новый триумф над её сыновьями, по досадной иронии, лишь подчеркнул это ещё больше. Те же грязные трюки, что и Нерона, теперь обеспечили осуждение и Друза. Подкуп жены молодого человека, доносы агентов безопасности, клевета, нашептываемая на ухо его двоюродному деду самим Сеяном, оказались более чем достаточными, чтобы обречь его на гибель. Объявленный сенатом врагом народа, как и его старший брат, Друз был заключён в темницу на Палатине. Теперь, когда между Гемеллом и наследством стоял только Калигула, Сеян почти одержал победу. Почти – но не совсем. Калигула, который после смерти Августы гостил у своей бабушки Антонии, был вызван Тиберием на Капри. Там, конечно же, он оказался вне досягаемости префекта. То, что сам Калигула был не только гостем, но и заложником своего двоюродного деда, нисколько не помогало Сеяну. Подставить молодого человека прямо под носом у Тиберия было практически невыполнимой задачей – даже для такого опытного мастера дезинформации, как префект.

Но что, если бы он мог положить конец своей зависимости от покровительства своего господина? В Риме всё больше ощущалось изменение баланса сил между двумя людьми. Тиберий, отсутствовавший в столице четыре года, начал казаться многим съежившейся и увядшей фигурой – «властелином острова, и не более того». 85 Сам префект понимал, что это не так; но он также понимал, что его покровитель, уставший от Рима и от жизни, не будет с ним вечно. Время истекало. Пройдя так далеко, Сеян больше не мог полагаться в своих будущих перспективах на благосклонность больного и престарелого человека. Чтобы победить, ему нужно было рискнуть.

Когда в Риме достигли вести о смерти Нерона, годом ранее сосланного на каторжный остров, мало кто не усмотрел в его жалкой и унизительной судьбе руку префекта. Ходили слухи, что стражник появился перед заключенным, размахивая петлей и крюком для разделки мяса; и Нерон, вместо того чтобы позволить себя убить, покончил с собой. Правдиво это или нет, это лишь усилило ауру угрозы, окружавшую Сеяна: человека, который обеспечивал доступ к принцепсу, который построил легионерский лагерь прямо напротив Рима, который сеял террор в городе более открыто, чем кто-либо со времен самых мрачных дней триумвирата. И все же, запугивая римский народ, он не забывал и о его симпатиях. Когда Тиберий, в знак благосклонности, устроил ему консул и согласился стать его партнером, Сеян, естественно, наслаждался своим официальным статусом коллеги принцепса. Теперь он наконец стал сенатором; Теперь он наконец обладал законно узаконенной властью. Однако одновременно, как человек, поднявшийся из провинциальной безвестности до головокружительных высот, его избрание предоставило ему прекрасную возможность позиционировать себя как нечто большее: как человека из народа. После официального голосования в здании Сената новый избранный консул устроил пышный парад вокруг Авентина, холма плебса. Здесь, в знаковой аналогии с выборами на Поле, запрещёнными Тиберием, он провёл собрание. Потенциальное оскорбление для его господина было огромным, но Сеян был готов пойти на риск. Принцепс, преторианцы, народ: ему было нужно всё.

К 31 году, в год вступления в консульство, префект мог быть уверен, что все его планы, все его маневры, все его амбиции близки к осуществлению. Хотя Калигула, к его негодованию, оставался на свободе, ощущение, что Тиберий наконец готов сделать решительный шаг и раскрыть свои долгосрочные планы относительно своего «партнера по труду»86, начало крепнуть с летней жарой. Той весной, прощаясь со своим наместником после совещания с ним на Капри, принцепс открыто выразил свою преданность, крепко обняв его и заявив, что он может так же легко пощадить себя, как и Сеян. Тем не менее, даже когда слухи и контрслухи охватили Рим, в изнывающий от жары город не поступило никакого окончательного решения.

Лето сменилось осенью. Префект продолжал потеть. Наконец, 18 октября, долгожданный момент настал. Рассвет. Когда Сеян, стоя на ступенях большого храма Аполлона, где в тот день должен был собраться Сенат, смотрел с Палатина на просыпающийся город, к нему присоединился другой префект. Бывший командир городских пожарных, вигилов, Суторий Макрон, только что вернулся с Капри и привёз с собой письмо от принцепса. Оно было адресовано новому консулу, Меммию Регулу, доверенному соратнику Тиберия, который вступил в должность всего три недели назад и председательствовал в Сенате тем же утром. Под строжайшим секретом Макрон раскрыл своему командиру содержание письма. Сеяну предстояло получить трибунскую власть (tribunicia potestas), привилегии трибуна. Поистине важнейшая новость. Во времена Августа сначала Агриппе, а затем и самому Тиберию был дарован одинаковый набор полномочий – и в обоих случаях это служило для того, чтобы обозначить соответствующих людей как соратников Августа по трудам. Неудивительно, что Сеян был так же обрадован, как и облегчен. Когда он поспешил в храм, выражение его лица было таким, что каждый мог прочитать его. Его встретили приветственные крики и взрывы аплодисментов. Когда он занял свое место, сенаторы столпились, чтобы сесть рядом с ним, жаждущие погреться в лучах его славы. Макрон, тем временем, передал письмо Тиберия Регулу. Затем он повернулся и ушел. Сеян, нетерпеливо слушавший письмо, когда консул начал его читать, не стал задумываться, куда он может направиться.