И не только принцепсу. И августе тоже. Слухи о её деятельности, пожалуй, только усугубились с тех пор, как она возвысилась до почти божественного статуса. Ходили слухи, и широко распространялось мнение, что сам Август пал жертвой её смертоносного яда. Говорили, что в последний день своей жизни Ливия вышла в сад виллы, где они остановились, и обмазала ядом плоды фигового дерева, которые росли там, – Август, чья любовь к инжиру была хорошо известна, тут же их съел. Теперь же, столь нагло отвергнув предложенные Тиберием фрукты, Агриппина раздувала угли этой клеветы, оскорбляя как мать, так и сына. Принцепс, не желая удостоить жест своей племянницы прямого признания, обратился к августе. «Кто может обвинить меня, — потребовал он, — в том, что я задумал принять суровые меры против женщины, способной заявить, что я собираюсь ее отравить?»73

Он уже принял одну конкретную меру. Он наотрез отказался дать Агриппине разрешение на повторный брак. Всё это было настолько плохо, что она в итоге рыдала на больничной койке. Неужели, молила она, в Риме не найдутся мужчины, которые не посчитают зазорным укрыть жену Германика и его детей? Действительно, были – и именно поэтому, конечно же, Тиберий отказался это одобрить. Овдовевший член семьи Августа был династическим золотом. Не помогало и то, что слухи связывали Агриппину с человеком, которого принцепс особенно ненавидел: способным и амбициозным бывшим консулом по имени Азиний Галл, чьё участие в сенатских дебатах всегда отличалось неизменной язвительностью.74 Хуже того, Галл был женат на Випсании, женщине, с которой Тиберий развёлся много лет назад по приказу Августа, и которая всегда оставалась единственной любовью всей его жизни. Перспектива принять такого человека в августейшую семью была слишком чудовищной, чтобы её можно было вынести. Однако личные недостатки Галла не были главным препятствием. Даже если бы он не был смутьяном, а был верным и отзывчивым союзником, принцепс всё равно бы отказал. Агриппина, как и Ливилла, были слишком ценны, чтобы быть вырванными из своего вдовства.

Даже самый доверенный заместитель Тиберия не смог отговорить его от этого решения. Агриппина была не единственным человеком в его ближайшем окружении, помышлявшим о браке. В 23 году, в год смерти Друза, Сеян развелся со своей женой Апикатой. Несмотря на то, что она родила ему троих детей, её положение не соответствовало амбициям префекта, и поэтому, естественно, ей пришлось уйти. Два года Сеян выжидал. Когда он наконец сделал свой ход в 25 году, его цель едва ли могла быть выше. В письме к Тиберию он написал официальное прошение руки Ливиллы. Редкий промах. Застигнутый врасплох принцепс уклонился от ответа. Хотя он и не хотел открыто оскорблять Сеяна, он ясно дал понять свои сомнения. Он объяснил, что разрешение Ливилле выйти замуж неизбежно усилит соперничество между ней и Агриппиной. Две женщины и так ненавидели друг друга. Усугублять взаимную ненависть было риском, не оправдавшим возмездия. «Это фактически раскололо бы Дом Цезаря надвое». Сеян, поняв намёк, отступил.

Этот эпизод, однако, не был бесполезен для префекта. Тиберий, обычно столь замкнутый и скрытный, раскрыл глубины, обычно тщательно скрываемые. Сеян лучше, чем кто-либо другой в Риме, понимал всю степень изнеможения своего господина: от женщин в его доме, от различных фракций в Сенате, от самой столицы. «Так получилось, что Сеян начал представлять городскую рутину, его толкотню и всех людей, бесконечно донимающих Тиберия, в наихудшем свете; и восхвалять спокойствие и уединение». 76 В этих настроениях не было ничего радикального. Уединение не было чуждым принципом для римской элиты. Гражданин, хорошо служивший своим соотечественникам, редко испытывал недовольство тем, что отстранился от политической суеты. Подобно тому, как Гораций наслаждался прелестями своей сабинской фермы, знатные сенаторы покидали Рим, чтобы насладиться загородным отдыхом, соответствующим их положению: беседовать с философами, демонстрировать бесценные произведения искусства, пристраивать свои и без того внушительные виллы. Шикарные поместья были разбросаны по всей сельской местности Италии, но наибольшая их концентрация находилась вдоль побережья к югу от Рима. В Неаполитанском заливе, где недвижимость была дороже, чем где-либо ещё, за исключением самых элитных кварталов столицы, вилл, выстроившихся вдоль побережья, было так много, что «они создавали впечатление единого города».77 Некоторые из них располагались вдоль береговой линии, другие возвышались на скалах – но все они являли собой ослепительное свидетельство того, как высоко римляне ценили вид на море. Элитная недвижимость с видом на Неаполитанский залив издавна считалась признанным признаком величия. Вилла, оставленная Юлием Цезарем Августу, расположенная на скалистом мысе, славилась своей особой красотой. Сам Август, умерев после нескольких приятных дней на Капри, наслаждался тем, что многие римляне сочли бы идеальными проводами.

Преданность ему в Кампании, регионе, где располагался Неаполитанский залив, была особенно сильна. В тёмные времена гражданских войн, когда Италии угрожали пиратские флотилии, Агриппа швартовал свои корабли прямо среди самых известных устричных отмелей залива, в защищённом от волнений местечке, называемом Лукринским озером, не заботясь об ущербе, который они наносили. Однако гражданские войны закончились, и флот переместился на новую базу на близлежащем мысе, где любой ущерб моллюскам можно было свести к минимуму. Неаполитанский залив, прекрасный и восхитительно дорогой, стал главным украшением мира, царившего при Августе. Даже морские чудовища поднялись, чтобы аплодировать ему: дельфин, словно посланный богами возвестить новую эру, подружился с мальчиком, жившим на берегу Лукринского озера, и каждый день носил его в школу. Эта история, словно вынырнувшая из исчезнувшего мира мифов, служила ярким примером особой привлекательности Неаполитанского залива, сочетая в себе высочайшую моду с характерной атмосферой античности. Конечно, для человека с утончённым культурным вкусом Тиберия этот регион предлагал нечто большее, чем просто ванны и устрицы. Пусть и не столь греческий, как Родос, остров, на котором он много лет назад уединился, он хранил в себе дух чего-то бесценного: прикосновение греческих поселенцев, которые много веков назад приплыли в залив и основали Неаполь. Короче говоря, ничто не сулило мрачному и усталому принцепсу более заманчивого убежища. Конечно, он не мог отказаться от обязанностей, возложенных на него богами и божественным Августом, но это не должно было стать непреодолимой проблемой. Кампания находилась всего в одном дне пути от Рима. Принцепс, обладающий достаточными способностями, несомненно, мог рассчитывать на то, что оттуда он будет править миром. Для этого понадобится только одно: заместитель, вернувшийся в столицу, достаточно способный и преданный, чтобы заслужить его доверие.

Уже в 21 году н. э. Тиберий прощупывал почву, проводя большую часть года в Кампании. Теперь, пять лет спустя, он планировал ещё более длительное пребывание. Отправившись из Рима, он путешествовал относительно налегке. Его сопровождал лишь один сенатор. Также в его свите была группа литературоведов, людей, разделявших увлечение Тиберия глубокомысленными подробностями мифологии и способных справиться с дьявольски сложными викторинами, которые принцепс имел привычку засыпать своих гостей. Сеян, всегда преданный депутат, также ехал с группой. Хотя, будучи доверенным лицом своего господина в столице, он вряд ли мог надолго отсутствовать, он и остальные члены группы не спешили. В шестидесяти пяти милях к югу от Рима Тиберий свернул с Аппиевой дороги и направился по боковой дороге к побережью. Здесь, на берегу моря, его ждало огромное поместье: вилла Спелунка. Однако масштабность была не единственным аспектом комплекса, соответствующим его величию. За пределами жилых кварталов, на холмах и мысах, среди беседок и павильонов, в садах, вдоль дорожек и на скалах, произведения искусства были расставлены с виртуозной точностью, так что в свете факелов и в обрамлении сумерек казались почти живыми. Некоторые из них были древними, некоторые – свежевырезанными, – но все они свидетельствовали об особых интересах своего владельца. Отражая его увлечение масштабами мифа, Спелунка служила принцепсу фантастическим ландшафтом, населённым богами, героями эпоса и сказочными зверями. Император, оказавшийся в таком тематическом парке чудес, вполне мог почувствовать, пусть даже всего на один вечер, что оставил позади тяготы столицы.

Однажды, ещё во времена Энея, мимо Спелунки проплыл другой герой – грек. Хотя его собственный народ называл его Одиссеем, на латыни он был известен как Улисс. Известный своей хитростью и долготерпением, он провёл десять долгих лет, пытаясь вернуться домой после разграбления Трои, сражаясь с чудовищами и ведя переговоры с ведьмами. Тиберий, который не понаслышке знал, что значит бороться с неудачами и властными женщинами, явно чувствовал родство с героем.78 Внизу у моря, где естественная пещера выходила на воды, когда-то бороздил Одиссей, Тиберий создал самое замечательное обеденное место в мире. Высокая кухня была одним из немногих излишеств, на которые известный своей скупостью принцепс любил растрачивать своё богатство. Известный винный сноб, питавший пристрастие к винам, обработанным дымом, он также проявлял особый интерес к вегетарианской кухне — будь то открытие нового сорта спаржи, закупка экзотических корнеплодов из Германии или утверждение вопреки воззрениям гурманов, что капуста слишком вкусна, чтобы считаться вульгарной.

Однако нигде его увлечение искусством застолья не выражалось столь новаторски, как в Спелунке. Бассейны, омываемые морской водой, позволяли готовить свежую рыбу на месте; понтоны над отмелями позволяли гостям наслаждаться пиршеством прямо у входа в пещеру, под плеск моря вокруг; мерцающие факелы освещали глубины грота. «Там природа изобретательно подражала искусству»79 – но не так изобретательно, как искусство тогда украшало природу. Огромные статуи, иллюстрирующие различные подвиги Улисса, создавали для посетителей несравненную живописную картину. Из бассейна внутри пещеры поднималось чудовище; одноглазый великан, раскинувшийся на спине, заполнял её самое сокровенное углубление. Изысканная еда, впечатляющие скульптуры и обстановка, полная мифов: даже Тиберий мог чувствовать себя счастливым в Спелунке.

Возможно, однако, что можно было слишком приблизиться к миру эпоса. Великан, зловеще освещенный факелами в глубине пещеры, был сыном Нептуна, бога морей, который был известен благодаря своей привычке периодически хлестать своим трезубцем как «Сотрясатель Земли». Землетрясение, когда оно произошло тем вечером, обрушилось на Спелунку без предупреждения. Валуны начали падать, обрушиваясь на вход в грот. Многочисленные слуги, приносившие еду, были раздавлены лавиной, в то время как гости, в панике поднявшись, бежали в поисках спасения по мелководью. Пожилой Тиберий, с трудом поднявшись на ноги, не смог выбраться со скалы – и преторианцы, когда они поспешили к месту катастрофы и увидели лишь обломки на месте, где лежал принцепс, неизбежно опасались худшего. Карабкаясь по обломкам, они услышали голос своего префекта, зовущего их; а когда они отодвинули валуны, то обнаружили Сеяна, склонившегося над своим господином на четвереньках, словно живой щит.

Чудо – и, несомненно, исполненное смысла. Сам Тиберий извлёк из этого эпизода два урока. Во-первых, он обрёл в Сеяне несравненно надёжного слугу, человека, которому можно было доверить всё. Во-вторых, боги предупредили его, чтобы он никогда больше не появлялся в Риме.

Каприс

28 г. н.э. Первое января. Благоприятное и радостное время. День, когда аромат горящего шафрана пьянил Форум; когда храмы открывались, а алтари заново посвящались богам; когда откормленных быков вели на вершину Капитолия и преклоняли их шеи перед топором. Тем временем в здании Сената зачитывалось письмо от принцепса с традиционными новогодними поздравлениями. Мало кто из сенаторов ожидал сюрпризов. В конце концов, это был праздник.

Однако на этот раз не обошлось без неожиданностей. Тиберий отсутствовал в Кампании больше года, но его глаза и уши всё ещё были в Риме. Человек, которого он называл «соучастником своих забот»80, был неутомим в своём деле. У Сеяна повсюду были шпионы – вынюхивали подрывную деятельность, следили за мятежами. Теперь, как сообщил Тиберий Сенату, был раскрыт особенно шокирующий случай величия. Всадник по имени Тиций Сабин открыто заявил о государственной измене одному из тайных агентов Сеяна. Ещё трое, пробравшись на чердак Сабина, подслушали всё до последнего слова. Поскольку все четверо агентов префекта были видными сенаторами, их показания не могли быть подвергнуты сомнению. Сабин оклеветал принцепса, подкупил его слуг, замышлял покушение на его жизнь. Таким образом, стало ясно, что его коллеги-сенаторы знали, что им следует делать. И они это сделали.

Когда преторианцы пришли за Сабином, они накинули ему на голову капюшон, а затем накинули петлю на шею. Его отчаянный протест, мрачный и каламбурный, был достоин самого сардонического Тиберия: приглушенные жалобы на то, что жертва приносится не Янусу, а Сеяну.81 Затем его увели, и его целью стала городская тюрьма. Отпертая в тот же день, когда уже были отперты римские храмы, она поглотила Сабина в свои недра. Вскоре после этого безжизненный сверток был выброшен на Гемонийскую лестницу. Там, где восемь лет назад были осквернены статуи Писона, тело казненного было выставлено на обозрение Форума. Пока собиралась толпа, привлеченная зрелищем, его собака стояла на страже у тела и безутешно выла. Когда люди бросали ей остатки еды, она относила их своему хозяину и клала у рта трупа; а когда в свое время пришли люди с крюками, чтобы оттащить Сабина к Тибру, собака последовала за телом до самой реки, а затем прыгнула вслед за ним, «пытаясь не дать ему утонуть».82

Всегда склонный к сентиментальности, римский народ мог распознать в страданиях этого верного пса отражение собственной скорби по семье Германика. Сабин был близким соратником их погибшего любимца и в своих роковых беседах с провокатором Сеяна яростно выражал жалость к Агриппине. Отъезд Тиберия из Рима ничуть не ослабил давления на несчастную вдову. Наоборот. Исходя из предположения, что принцепс раз и навсегда избавился от Агриппины, Сеян счёл себя вправе всё более открыто работать над падением её семьи. Его особой целью был её старший сын, Нерон, который, как наследник, представлял непосредственную угрозу для будущего префекта. Помогло и то, что сам Нерон был дерзким и упрямым; также помогло то, что Друз, следующий по очереди, был настолько охвачен завистью к старшему брату, что предпочёл встать на сторону Сеяна.