Дважды, сначала с потерей Агриппы, а затем с потерей Гая, Август был сражён подобным ударом. Тиберий, как всегда с застывшим лицом, не счёл нужным выдать своё горе. Прибыв в здание Сената, он успокоил показную демонстрацию траура. «Я ищу более сурового утешения. Я храню Республику в своём сердце». Тем не менее, невозможно было скрыть масштаб бедствия, постигшего его и его планы. Принцепс прямо и открыто разъяснил последствия своим коллегам-сенаторам. Он сделал ставку на Друза, объяснил он, чтобы тот воспитал и воспитал сыновей Германика, в чьих жилах, благодаря матери, текла кровь божественного Августа. Введя в палату двух старших братьев Калигулы, Нерона и Друза, Тиберий рекомендовал их палате. «Усынови и наставь этих молодых людей – этих отпрысков несравненной крови».63 Это был тяжёлый и болезненный момент. Нарастающее чувство изнеможения Тиберия; его тоска по партнёрству, которое могло бы облегчить это состояние; его желание верить, что верность Августу ещё может быть согласована с традициями Республики – всё это проявилось в полной мере. Когда принцепс завершил свою речь, пообещав в эмоциональном тоне вернуть консулам бразды правления, он, возможно, даже поверил в то, что говорил.

Если так, то лишь на мгновение. Слова Тиберия были встречены в Сенате с угрюмым скептицизмом. Его слушатели всё это уже слышали. Тиберий, после десятилетия попыток объяснить сенаторам, чего он от них ожидает, начал отчаиваться в их партнёрстве. «Люди готовы к рабству», – бормотал он себе под нос, покидая Сенат. Неудивительно, что после смерти Друза и сломанной трости в Сенате Тиберий начал искать поддержку где-то ещё. Хотя он и был наследником Клавдиев, он не презирал амбиций тех, кто стремился к возвышению – лишь бы они были способны на это. Известно, что люди самого низкого происхождения, даже те, чьи отцы, по слухам, были рабами, получали поддержку Тиберия. «Его достижения, – заметил принцепс об одном таком выскочке, сыне гладиатора, который впоследствии стал наместником Африки, – сами по себе служат отцовским достоинством». 65 Чем более одиноким и утомлённым чувствовал себя Тиберий, тем больше у него было оснований ценить таких слуг. Вот почему, в скорбном после смерти Друза, он обратился за помощью не к одному из своих родственников, не к товарищам юности и вообще ни к кому из сената, а к простому всаднику, этруску из унылой провинциальной семьи: Луцию Элию Сеяну.

Ещё при жизни Друза Тиберий оказывал префекту претория знаки внимания. Другие люди приносили ему проблемы; Сеян предлагал решения. Когда большой театр Помпея загорелся, именно преторианцы бросились тушить пламя и не допустить его распространения; признавая это и повинуясь очевидному желанию Тиберия, сенат проголосовал за установку бронзовой статуи префекта в восстановленном комплексе. Естественно, большинство сенаторов сделали это, стиснув зубы, но было достаточно тех, кто следил за меняющимися волнами влияния или был принят в сенат благодаря влиянию Сеяна, чтобы обеспечить префекту мощную фракцию. К 23 году н. э., году смерти Друза, он начал ещё более решительно утверждать себя в качестве будущего человека. В северо-восточной части Рима, на одной из самых высоких точек обзора, рабочие уже два года трудились над грандиозным строительным проектом. Стены из кирпично-бетонного кирпича и ворота, ощетинившиеся башнями, скрывали внутри себя огромную сеть казарм: безошибочный отпечаток, выгравированный на самой ткани Рима, легионерского лагеря. Под префектурой Сеяна преторианцы больше не были разбросаны по всему городу. Дни, когда их существование скрывалось, прошли. Вместо этого, сосредоточенные в одной крепости и управляемые офицерами, назначенными самим префектом, они теперь находились прямо перед лицом столицы. Сеян, возможно, и был всадником, но какая магистратура была доступна сенатору, способному сравниться по устрашающей угрозе с командованием преторианским лагерем?

Сам Сеян, однако, болезненно осознавал, что его власть пока что покоилась на зыбучих песках. Он не занимал никакой магистратуры, даже не был сенатором. Его власть была не более юридически обоснована, чем власть Мецената. Без Тиберия он был бы никем – а Тиберию было шестьдесят пять. Смерть Друза, однако, позволила Сеяну увидеть ослепительную возможность: шанс утвердиться не как Меценат, а как Агриппа. Августейшая семья, теперь, когда Тиберий потерял сына, состояла преимущественно из неопытных юношей. Если бы сам принцепс теперь тоже умер, возникла бы острая необходимость в регенте при его наследнике. В конце концов, как сам Тиберий открыто признал Сенату, сыновья Германика никогда не станут достойными своего происхождения от Августа без тщательной подготовки. Сеян, искусный в почти невыполнимой задаче чтения мыслей своего господина и постижения множества противоречивых мнений, характеризующих их, давно осознал парадокс, таящийся в их глубинах. Между преданностью Тиберия сенату, каким он его себе представлял, и его презрением к нему, каким он был на самом деле, существовало непримиримое напряжение. Для такого проницательного и тонкого деятеля, как Сеян, здесь таилась заманчивая возможность. Вера, которую Тиберий так публично выразил в Сенате, будучи опекуном юных Нерона и Друза, была вещью непрочной. Уверенность и подозрение в сознании императора были всего лишь двумя сторонами одной медали. Восхищение кодексами своего класса, традициями Сената, наследием Республики – всё это легко могло быть испорчено. Задача извратить инстинкты Тиберия и сыграть на всем, что было наиболее параноидальным в его сложном и недоверчивом уме, была той, для которой Сеян в конечном итоге оказался идеально подходящим.

Ключом к стратегии префекта была Агриппина. Надменная, вспыльчивая и нетерпеливо желавшая возвысить своих сыновей до ранга, подобающего их происхождению, – всё в ней раздражало Тиберия. Когда Сеян шепнул на ухо своему господину, что её амбиции порождают раздор в Сенате, как когда-то амбиции её матери, принцепс был склонен этому поверить. Первая открытая стычка между ними произошла в начале 24 января. Это был поворотный момент римского года, и Янус, бог, в честь которого был назван месяц, служил его привратником. У него было два лица: одно смотрело назад, в прошлое, а другое – в будущее. Поэтому жрецы в самый подходящий момент возносили молитвы о спасении принцепса. Однако в тот год в формулу молитвы были внесены изменения. Имена двух старших сыновей Агриппины, Нерона и Друза, были упомянуты наряду с именем императора. Тиберий взорвался. Когда он потребовал у жрецов ответа, были ли мальчики включены в список по просьбе матери, они категорически отрицали это; но принцепса это едва ли смягчило. Зловещий прецедент с юными Гаем и Луцием, постыдно вознесёнными десятилетиями ранее, всё ещё тяготил его. В речи в сенате Тиберий строго предостерёг от баловства юных принцев. Агриппина, тем временем, лишь укрепилась в своём негодовании по отношению к нему. Отношения между ними стали ещё холоднее.

Почувствовав свой шанс, Сеян постарался его не упустить. Если он хотел изолировать Агриппину и ослабить её влияние на сыновей, его приоритетом было уничтожение её союзников в Сенате. Естественно, при принцепсе, столь уважавшем юридические нормы, как Тиберий, не могло быть и речи о том, чтобы прибегнуть к открытому насилию для достижения этой цели, но Сеяну это было ни к чему. Именно закон стал его излюбленным оружием. В течение года союзники префекта в Сенате привлекли к суду ряд видных деятелей, служивших Германику. Обвинения варьировались от вымогательства до оскорбления величия. Один покончил с собой до вынесения вердикта; другие были отправлены в изгнание. Ничто в этом процессе не нарушало конституцию. Суды всегда были ареной, где вельможи добивались выгоды. Умение склонять судей на свою сторону было талантом, который делал многих амбициозных сенаторов. Хотя защита человека от преследований врагов традиционно считалась более достойным занятием для оратора, судебное преследование не считалось чем-то постыдным. Тиберий, сам добившийся осуждения несостоявшегося убийцы Августа в свои двадцать лет, определённо не видел в этом ничего предосудительного. «Вполне приемлемо возбуждать уголовные дела, лишь бы это было во благо Республики, во имя свержения её врагов». 66 Как же тогда принцепс мог не одобрить то, что было освящено как традицией, так и его собственным примером?

Однако Сеян, благодаря своему патологоанатомическому взгляду, проник в изменившиеся обстоятельства эпохи глубже, чем его господин. Закон, долгое время почитаемый сенаторами как оплот их свободы, теперь сулил человеку, достаточно безжалостному, чтобы воспользоваться им, идеальную возможность запугать даже самых смелых представителей элиты и заставить их покорно покориться. Ирония этого была особенно горькой. Сенат в руки Сеяна попал благодаря нововведению, изначально призванному укрепить его достоинство. Когда-то, в бурные дни Республики, судебные процессы над вельможами были публичным развлечением, устраиваемым на глазах у всего римского народа, но теперь это изменилось. Вместо этого, при Августе, сенаторам было предоставлено право вершить суд самостоятельно, в уединении Сената. Тогда они восприняли это как новизну и желанную отметку своего статуса. Теперь же, слишком поздно, они обнаружили, что это была ловушка. Сенатор, судивший пэра, обвинённого в измене принцепсу, не мог не чувствовать себя разоблачённым. Его голос неизбежно должен был быть под пристальным вниманием. Как и энтузиазм, с которым он добивался обвинительного приговора. Чем яростнее он требовал наказания, тем больше признавали его преданность. Сеяну не нужно было запугивать врагов, заставляя их молчать. Он мог предоставить это сделать самим сенаторам. Паранойя и амбиции в сочетании заставят их всех вцепиться друг другу в глотки.

Тем не менее, стремясь донести свою мысль, префект постарался наглядно продемонстрировать, каким будет наказание за любую прямоту. Сначала неисправимый и резкий Кассий Север, сосланный на Крит в последние дни правления Августа, предстал перед судом и был приговорён к куда более суровому заключению: крошечной скале в Эгейском море. Затем, в следующем году, произошло ещё более зловещее событие. В 22 году, когда сенат проголосовал за установку статуи Сеяна в театре Помпея, лишь один сенатор, известный историк по имени Кремуций Корд, осмелился протестовать. Теперь же, три года спустя, префект спустил с поводка своих цепных псов. Обвинение против Кремуция было новым и пугающим: в своей истории он восхвалял Брута и Кассия и называл их «последними из римлян». 67 Когда несчастный историк, поднявшись на ноги, заявил своим коллегам-сенаторам, что свобода восхвалять мертвых, кем бы они ни были, является древним правом их города, которое сам Август лично санкционировал, агенты Сеяна с воем схватили его. «И когда они залаяли на него, он понял, что загнан в угол». 68 Покинув Сенат, Кремуций направился прямиком домой. Там он уморил себя голодом. Ходатайство обвинения о принудительном кормлении, чтобы лучше наложить на него поучительное наказание, было зарегистрировано консулами слишком поздно, чтобы быть приведенным в исполнение. Его книги, по официальному постановлению Сената, были сожжены.

Судьба Кремуция, погубленная его записями о прошлом, открыла сенаторам проблеск ужасающего будущего. В нём каждая гражданская связь, каждая связь дружбы, каждая сеть благосклонности и обязательств грозили стать ловушкой. Разделённое доверие на званом ужине, обрывок разговора на Форуме: риск внезапно подстерегал повсюду. «Высказать что-либо означало рисковать судебным преследованием». 69. Фамильярность в таком мире была своего рода инфекцией.

Боги явно согласились. Словно насмехаясь над новым духом страха, охватившим Сенат, они послали в Италию болезнь, которая пощадила массы, в том числе женщин всех сословий, но сокрушительно поразила мужчин из элиты. Проявив себя сначала воспалением подбородка, прежде чем покрыть всё лицо и верхнюю часть тела «отвратительной чешуёй»70, она распространялась через привычку целоваться. Ментагра, как всегда мрачно-юмористически назвал её «подагрой подбородка»71. Официальным указом он запретил гражданам даже самый безобидный поцелуй в щёку. Жесты, которые когда-то служили символом союза, теперь представляли собой лишь опасность. Чем интимнее были отношения, тем большей бедой они грозили. Римские высшие классы чувствовали себя изуродованными, изуродованными, больными.

То же самое, глядя в зеркало, чувствовал и сам принцепс. Облысевшее и сгорбленное от старости лицо его было изъязвлено язвами. Будь то сама ментагра, поразившая его, или какой-то другой недуг, Тиберию не нужно было напоминать о том, насколько опасны близкие контакты. В его собственном доме попытки залатать многочисленные раздоры и ненависть, терзавшие Августейшую Семью, были едва ли более действенны, чем пластыри, усеявшие его лицо. Не было ни одного момента столь священного, ни одного момента столь интимного, который не мог бы начать гноиться.

Даже жертвоприношение Августу могло быть испорчено. Агриппина, ворвавшись к дяде, искавшему благосклонности своего обожествлённого предшественника, осквернила один из таких ритуалов. Разъярённая тем, что ещё один из её приближенных предстаёт перед судом, она возложила вину не на Сеяна, а на самого Тиберия. Вид дяди, стоящего перед статуей деда, с благочестиво прикрытой, как и подобает жрецу, головой, привёл Агриппину в припадок ярости. «Человек, приносящий жертвы богу Августу, – выплюнула она, – не должен преследовать своих потомков! Ты думаешь, что его божественный дух растворился в безмолвном камне? Нет, если тебе нужно его истинное подобие, то ищи его во мне – женщине, в чьих жилах течёт его небесная кровь!» Тиберий лишь метнул на Агриппину злобный взгляд, затем протянул и обнял её своей тощей рукой. «Итак, — прошипел он, — ты считаешь, что отсутствие у тебя власти означает, что ты подвергаешься преследованиям?»72

Оставалось ещё одно последнее столкновение, одно кульминационное оскорбление, прежде чем разрыв отношений между ними стал бы окончательным; и это, неизбежно, было спровоцировано Сеяном. Префект, агенты которого были повсюду, даже в кругу друзей Агриппины, нанял их, чтобы передать роковое предупреждение: Тиберий планирует её отравить. Обвинение было невероятнее, но Агриппина поверила. Приглашённая на обед к дяде, она демонстративно отказалась прикоснуться к своей тарелке. Когда Тиберий, едва веря своим глазам, прямо предложил ей яблоко, она передала его слуге, не съев. То, что человек, впервые обнаживший меч, защищая Рим, когда он был подростком, дважды спасший владения своего города от уничтожения, который на протяжении своей долгой и несравненно выдающейся карьеры сражался во многих битвах, глядя в белки глаз своих противников, встречая их сталь своей и омываясь струями их крови, теперь обвиняется в столь скрытном, столь оскорбительно женском преступлении: вот смертельный выпад.