Однако поддержка таких людей, как Писон, имела решающее значение. Неспособность большинства сенаторов оправдать его высокие ожидания продолжала терзать принцепса. Как на Рейне, так и в здании Сената он шел медленным, но решительным шагом. Хотя сенаторам, попавшим в затруднительное положение, вполне могла быть оказана помощь, если он счел бы их достойными, те, кто молча и нервно сидел на дебатах, ожидая, когда он возьмет на себя инициативу, редко были столь благословлены. Хотя Тиберий был искусным оратором, наделенным огромными качествами сарказма и достоинства, иронии и силы, эффект его присутствия на тех, кто был запуган его величием, только заставлял их еще больше съёживаться. Иногда он молчал; в других случаях резко вмешивался; в других случаях вообще терял самообладание и взрывался. Многие сенаторы, не зная, по каким правилам им следует играть, чувствовали себя потерянными и сбитыми с толку; Бывали случаи, когда Писон, привыкший к образу мыслей своего друга, публично заявлял ему, что тот поставил их всех в неловкое положение. Такие вмешательства, отнюдь не провоцируя принцепса, неизменно достигали цели. Независимость мышления – именно то, что Тиберий стремился воспитать – при условии, конечно, что она соответствовала идеалу, который столь ярко воплощали такие люди, как Писон, с проверенной родословной и репутацией. В таких обстоятельствах о подлинных дебатах не могло быть и речи. Иногда можно было почти поверить, что принцепс действительно занял своё место в Сенате лишь как один из многих. Однажды Писон даже добился поддержки предложения, против которого публично выступали Тиберий и Друз. Несмотря на то, что оно было немедленно отклонено, все сенаторы могли на какое-то время почувствовать себя уверенно. Это, по общему мнению всех членов палаты, «наглядный пример демократической формы правления».37

Не то чтобы кого-то за его стенами это особенно волновало. В конце концов, огромные массы римского народа, лишенные Тиберием права голоса, больше не имели никакого отношения к выборам своих магистратов. Вместо этого у них были другие фавориты. Они не забыли о своей преданности славному и трагическому роду Юлий. То же самое звёздное качество, которое соблазняло мятежных легионеров на Рейне, теперь приводило толпы в восторг в Риме. По возвращении Германика с фронта весь город высыпал приветствовать его, Агриппину и их детей. Маленький Гай, которому ещё не исполнилось и пяти лет, чьё прозвище «Калигула» отражало всё самое сентиментальное в римском народе, был их особым любимцем. Во время триумфа Германика он гордо ехал рядом с отцом. В колеснице также находились два его старших брата, Нерон и Друз, и их младшие сёстры, Агриппина и Друзилла. Всё в этом зрелище, казалось, было рассчитано на то, чтобы порадовать ликующую толпу и ужаснуть Тиберия. Германик, казалось, не мог не произвести впечатление.

Всё это поставило принцепса в затруднительное положение. Очевидно, что, поскольку желания Августа оставались неприкосновенными, Тиберий продолжал готовить своего племянника к престолонаследию, а ученичество Германика было далеко не закончено. Теперь, когда его срок полномочий к северу от Альп подошел к концу, пришло время расширить его горизонты и отправить его на восток. Там снова назревали проблемы. Эта точка возгорания давно служила причиной напряженности между Римом и Парфией. Армянское царство, страна ледяных гор, густых лесов и известных своей эффективностью ядов, находилось в неудобном положении между соперничающими империями: слишком неудобоваримое, чтобы его проглотить, слишком вкусное, чтобы его оставить в покое. Сам Тиберий почти сорок лет назад был отправлен туда Августом с первой самостоятельной миссией, и эта миссия увенчалась большим успехом. Под угрозой меча был навязан марионеточный царь; право Рима вмешиваться в армянские дела было торжественно подтверждено. Однако там, где была возможность, неизбежно таилась и опасность. В конце концов, именно в Армении Гай Цезарь, драгоценный внук Августа, получил свою смертельную рану. Тиберий, чьё собственное восхождение к величию никогда бы не состоялось без безвременной смерти Гая, имел все основания предвидеть катастрофу, которая могла постигнуть своенравного государя. На карту была поставлена не только личная безопасность Германика. Уничтожение Красса и его легионов при Каррах всё ещё отбрасывало длинную тень. Ввязаться в слишком безрассудную авантюру – и весь римский порядок на Востоке может оказаться под угрозой. Тиберий понимал, взвешивая варианты, что любое его действие будет рискованным.

В 17 г. н. э., вскоре после празднования своего триумфа, Германик был официально назначен Сенатом командующим восточными провинциями, с властью над различными наместниками региона, эквивалентной власти Тиберия. «Не может быть никакой перспективы урегулирования там, — сообщил принцепс Палате с совершенно серьезным лицом, — если только его мудрость не будет применена к этому». 38 Вскоре после этого Германик отправился в путь. С ним отправились, казалось бы, вечно беременная Агриппина и молодой Калигула. Первой остановкой был визит вежливости в ставку Друза на Балканах; второй — залив Акциум. Прошло почти пятьдесят лет с тех пор, как два деда Германика, один родной, а другой приемный, встретились на его водах, чтобы решить судьбу мира; и воображение молодого человека, как и следовало ожидать, «рисовало ему яркие картины трагедии и триумфа».39 Затем, как и многие паломники до него, он с нетерпением направился к самой знаменитой туристической достопримечательности греческого мира. Увенчанные Парфеноном, увенчанные гирляндами и благоухающие воспоминаниями о былых достижениях, Афины всегда мерцали в мечтах римских романтиков. Гораций учился в этих школах; так же и Овидий, которого по пути в изгнание преследовали воспоминания о его счастье в молодости. История и философия, искусство и savoir faire: в этом городе было всё. «Афины, некогда владычицы морей и суши, теперь сделали Грецию рабой красоты».40 Высокообразованный Германик, для которого отдыхом было написать одну-две греческие комедии, был должным образом сражён. Так же были сражены и афиняне. Возможно, они и пали от былого величия, но у них не было соперников, когда дело касалось умасливания высокопоставленных лиц. Для такого человека, как Германик, который больше всего на свете ценил любовь окружающих, это был рай. Отплывая из Афин, он был в приподнятом настроении. Когда Агриппина, незадолго до высадки в Малой Азии, остановилась на острове Лесбос, чтобы родить третью дочь, Юлию Ливиллу, казалось, боги благоволили к нему и его миссии.

Однако беда уже назревала. Неподалеку, резко и неприветливо, в то время как сам Германик был мягким и приветливым, путешествовал легат с совершенно иными взглядами. Писон, считавший грубость к иностранцам одной из исконных добродетелей, отличающих римского аристократа от людей низшего сословия, не имел времени на дипломатические тонкости. Прибыв в Афины, он произнёс речь, которая была подчеркнуто грубой. Афиняне были недостойны своего наследия; они были отбросами, отбросами общества. Подобный шовинизм, яростное презрение к грекам как к покорённому и деградирующему народу, был обратной стороной культурного раболепия, которое так недавно продемонстрировал Германик, – раболепия, как сообщил Писон своим хозяевам, несовместимого с римским достоинством. Добившись своего, он продолжил путь – но только для того, чтобы попасть в шторм у острова Родос. Спасённый в последний момент военным кораблём, послужившим спасательной шлюпкой, Писон едва ли оправился от того, что узнал, что человек, которому он обязан жизнью, – Германик. Встреча со спасителем была столь же напряженной, сколь и короткой. Всего через день после того, как Писон чудом избежал кораблекрушения, он снова отправился в путь. Его цель – провинция, которая, как никакая другая, служила ключом к безопасности Рима на Востоке, страна знаменитых и многолюдных городов, сказочных богатств и границы, непосредственно примыкавшей к парфянам. Писон направлялся на восток в качестве нового наместника Сирии.

То, что Тиберий, подобно Августу, долго и упорно размышлял, прежде чем назначить кого-либо на военную должность, само собой разумеется. Сирия, располагавшая гарнизоном из четырёх полных легионов и находившаяся на расстоянии многих недель от Рима, была куда более ответственной страной, чем большинство других. Делегирование полномочий давалось принцепсу нелегко. Будучи полководцем на поле боя, он был безжалостен к деталям, но, став императором, несшим ответственность за весь мир, он с неохотой признал, что больше не может позволить себе микроменеджмент. Правда, он часто, казалось, был на грани того, чтобы поддаться искушению, отправиться в грандиозное турне по провинциям, попытаться контролировать каждый аспект римских владений; но он снова и снова отменял свои планы поездок. «Каллипид», – так его стали называть, в честь известного мима, чей трюк на вечеринках заключался в том, чтобы имитировать бег атлета, оставаясь при этом неподвижным.

Отправка Писона в Сирию стала самым каллиппидовым манёвром Тиберия. Смена наместников была не в его стиле. Он предпочитал оставлять их на своих местах. «Даже продажных легатов?» — спросили его однажды. «Лучше кровожадные мухи на ране, чем жаждущие», — последовал язвительный ответ.41 Однако обстоятельства теперь были исключительными. Несмотря на то, что Тиберий заставил себя доверить Германику управление Востоком, в конечном счёте он не мог оставить племянника без присмотра. Ему нужен был кто-то, кому он мог бы доверять в Сирии. Лояльность действующего наместника, чья дочь должна была выйти замуж за Нерона, старшего сына Германика, была слишком раздроблена, чтобы утешать. Подойдёт только человек, которому принцепс абсолютно доверял, который разделял его ценности, его инстинкты и его происхождение. Итак, когда Германик направился в Армению, чтобы последовать по стопам Тиберия и навязать римский выбор царя, Писон, высадившись в Сирии и пройдя около пятнадцати миль вверх по реке, прибыл в великую метрополию, служившую всей римской Азии своей ареной: Антиохию.

Как и Александрия, город изначально был столицей царей. Основанный в 300 году до н. э. полководцем Александра Македонского, город некогда распространял свою власть вплоть до Индии. Хотя Антиохия была выскочкой среди древних поселений Сирии, она давно переросла их все. Расположённый основателем на сетке между рекой Оронт и возвышающимися вершинами соседней горы, населённый переселившимися афинянами и наделённый всеми атрибутами греческого города, от театров до гимнасиев, он прочно закрепил за Левантом клеймо македонского владения. Два с половиной века, питаясь богатствами Азии, он служил витриной для королевских излишеств. Бивни из слоновой кости и огромные серебряные блюда, диадемы, инкрустированные драгоценными камнями, и огромные публичные пиршества, золотые кувшины, до краев наполненные корицей, майораном и нардами: «смотреть на все выставленное напоказ богатство означало быть пораженным изумлением и оцепенением». 42 Конечно, и жадностью тоже, в случае с таким человеком, как Помпей; и действительно, в 63 г. до н. э. тщеславный и продажный завоеватель не успел появиться со своими легионами в Сирии, как тут же ее поглотил. Почти восемьдесят лет спустя новый наместник, прибыв на свой пост, увидел бы обнадеживающие знаки господства Рима повсюду в прежнем центре империи. Войти в Антиохию означало не сомневаться, что теперь она находится под когтями волка. Над сверкающими новыми воротами в восточной стене была установлена статуя Ромула и Рема с кормилицей-волчицей; Посередине центральной улицы, с вершины колонны, безмятежно взирая на город, стояла статуя Тиберия. Между тем, в штаб-квартире наместника, где размещались солдаты, хранились налоговые документы и действовали суды для быстрого и быстрого вынесения приговоров преступникам, римское господство имело свой устрашающий аппарат. Нигде больше в городе, ни в провинции за его пределами не было мыслимого соперника римской монополии на силу. Наместник имел право распять, сжечь или бросить на растерзание зверям любого, кого пожелает. Писон, как человек, обладавший столь устрашающей властью, по праву считался фигурой, внушающей страх и благоговение.

Присутствие Германика, естественно, осложнило ситуацию. Власть Писона не была столь абсолютной, как могла бы быть в противном случае. Уверенный, что Тиберий намерен сделать его противовесом молодому принцу, он должным образом занялся укреплением своей поддержки в гарнизоне провинции. Хотя в предыдущих командировках он показал себя свирепым педантом, теперь он ослабил хватку, сдерживавшую подчинённые ему легионы, и позволил своим людям действовать ещё более грубо, чем им обычно разрешалось. Провинциалы, конечно же, уже знали, что нужно быть осторожнее со своими оккупантами. Легионер вполне мог заставить гражданского служить ему носильщиком или предоставить ему квартиру – и уж точно ни одна женщина не встречала римского солдата без определённой доли страха. Теперь же, с ослаблением дисциплины, военные получили полную свободу действий как в городах, так и в сельской местности. Новый наместник был с благодарностью встречен своими людьми как «Отец легионов».43 Тем временем его жена, близкая подруга Ливии по имени Планцина, подражала роли Агриппины в Германии. Присутствуя на учениях, она демонстрировала свою заинтересованность в благополучии войск. Уверенность Писона росла. Когда из Армении пришли приказы о подкреплении, он почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы проигнорировать их. Германику, увлечённому урегулированием границы на севере, ничего не оставалось, как проглотить это неповиновение; и в итоге, проявив проницательность и дипломатическую тонкость, превратившие предчувствия его дяди в насмешку, он смог собственными силами добиться всего, для чего был послан. Неудивительно, однако, что, когда он и Писон снова встретились на зимних квартирах одного из четырёх сирийских легионов, отношения между ними были ещё холоднее, чем когда-либо. «Когда они расстались, это было в открытой вражде».44