К осени 16 г. н. э. два из трёх орлов, потерянных Варом, были выкуплены. «Ещё одно лето похода, и война закончится!»22 Так обещал Германик. Последняя попытка напрячь мускулы; последний рывок. Римский народ, соблазнённый историей подвигов своего героя на восточном фронте и неотъемлемым правом своего города на победу, был более чем счастлив сплотиться под такими лозунгами. Но не Тиберий. Да, честь требовала, чтобы огонь и резня обрушились на непокорных германцев, и чтобы Германик, как человек, которому суждено было править римским миром, получил опыт того, что значит вести легионы на войну, — но этого было достаточно. Соблазн окончательной победы был таким же иллюзорным, как туман над германским болотом. Более того — он был непомерно дорогим. Отважившись вернуться вдоль побережья Северного моря после победы над Арминием, Германик и его флот попали в осенний шторм и понесли сокрушительные потери. Каждая катастрофа, как бы захватывающе ни было наблюдать за ней издалека, не могла не напоминать Тиберию о судьбе Вара. Поэтому, несмотря на отчаянные заявления Германика о том, что последний сезон военных действий обеспечит окончательное распространение римского владычества на Эльбу, герой дня был призван домой.

Там его ждали знаменательные почести: второе консульство, триумф. Тиберий, решив пресечь любые слухи о разрыве между ним и его будущим наследником, щедро одаривал золотом ликующую толпу. Молодость и обаяние его племянника широко восхвалялись. Арка, воздвигнутая на Форуме, возвестила о возвращении орлов, потерянных Варом. Несмотря на личное убеждение императора, что кампания на самом деле была пустой тратой сил и средств, он постарался приветствовать Германика как «покорителя Германии».23

Не всех убедило это проявление семейной привязанности. Некоторые, недоумевая, почему полководца Севера отозвали именно тогда, когда победа казалась почти достижимой, охотно приписывали это зависти дяди. Обвинение было убийственно несправедливым – и, тем не менее, не лишенным доли истины. Хотя Тиберий послушно следовал желаниям Августа, готовя Германика к величию, ему было трудно следить за успехами племянника и не чувствовать укола зависти. Он оставался тем, кем был с первых неловких речей в Сенате в качестве принцепса: человеком, глубоко неловко себя чувствующим в собственной шкуре. Задача принять образ Августа со временем не становилась легче. Угнетаемый его требованиями, Тиберий начал жить в тени. Ярчайший блеск славы племянника всё больше придавал его собственной сдержанной и замкнутой натуре оттенок загадочности. «Какой контраст был между непринужденными манерами молодого человека, его исключительно хорошим чувством юмора и надменной и непроницаемой сдержанностью, которая характеризовала то, как говорил и выглядел Тиберий». 24 Пока Германик скитался по дебрям Германии и плавал по Северному океану, Тиберий скрывался в Риме, ни разу за два года не выйдя за пределы города. Строгий аристократ, проверявший себя с шестнадцати лет в боях с врагами Рима, который когда-то предпочел отвернуться от Августа, чем поступиться своим достоинством, который всегда презирал вкрадчивое и привычное лицемерие светской элиты, теперь оказался вынужденным преодолевать болото, более коварное, чем любое, с которым он сталкивался за Рейном. Такой мир больше подходил талантам его матери, чем его собственному; И когда его враги, насмехаясь за его спиной, глумились, что именно Августа обеспечила ему власть над миром, а не его собственные заслуги, насмешка была болезненной. Неудивительно, что, когда сенаторы с привычной злобой предложили включить титул «Сын Ливии» в его надписи, Тиберий ответил с яростью. Вместо того чтобы рисковать подтвердить обвинение в том, что он воспользовался её влиянием, не говоря уже о том, что он оставался у неё под каблуком, он старательно избегал общества матери, когда мог. Он неоднократно предупреждал Августу: «Не вмешивайся в важные дела, неподобающие женщине».

Но он всё ещё нуждался в ней. Вести с Рейна об участии Агриппины в мятеже послужили Тиберию благотворным напоминанием о том, что род Августа, окутанный таинственностью, которую он никогда не сможет разделить, сохранял свою власть над римским народом. Сама Агриппина, хоть и была бродягой и нежеланной фигурой в доме, главой которого он теперь был, была замужем за героем дня и, следовательно, фактически находилась вне его контроля. Иначе обстояло дело с её матерью. Окончательная гибель Юлии была предопределена смертью отца. По завещанию Августа, всё, что ей было позволено в изгнании – её содержание, её хозяйство, её имущество – перешло к Ливии. Августа, хотя формально к тому времени уже была юлианкой, не выказала женщине, которая была одновременно её падчерицей и сводной сестрой, ни капли родственных чувств. Вместо этого, холодная и непреклонная, она приказала прекратить все поставки несчастной изгнаннице. Юлия, лишённая всякой надежды, уморила себя голодом. Никто не сомневался, что Ливия, совершая эту жестокость, служила интересам своего сына. Очевидно, предполагали люди, «он рассчитал, что длительность её изгнания не позволит заметить её смерть».26

В тайной и всё более кровопролитной битве между родом Августа и родом его жены победу одержала Ливия. Её сын правил как император; у её внука не было мыслимых соперников в качестве наследника. В огромном мавзолее Августа, чьим жрецом и дочерью Ливия стала после оглашения его завещания, не было места для праха лишённой наследства Юлии. Клавдии стали Юлианами, а Юлианы, изгнанные в условиях нищеты и секретности, полностью исчезли из списка Августейшей Семьи. Сияние обожествлённой славы Августа освещало лишь единственную дочь: Юлию Августу, женщину, которая прежде была его женой. Оно освещало лишь единственного сына: Тиберия Цезаря Августа. Тем, кто пристально смотрел на это сияние и не думал прикрывать глаза, казалось, не было ни тени, ни намёка на тьму, лишь золото. Тиберий, как и Август, был «лучшим из возможных принцепсов». Сын бога, он служил образцом, достойным подражания для всего человечества. «Хотя он и велик как правитель римского мира, он ещё более велик как пример для него».27

Похвала, которая, возможно, вызвала бы горькую улыбку на сжатых губах Юлии, когда она голодала, или у Агриппы Постума, когда он гнил на Планазии, мечтая о свободе, не имея возможности покинуть её. Однако безвестность их смерти, сокрытая от взоров мира, побуждала людей задуматься. Через два года после предполагаемой казни Агриппы по Риму пополз примечательный слух. «Сначала новость передавалась лишь шёпотом – как это всегда бывает с запретными историями». 28 Внук Августа, как сообщалось, обманул смерть. «Хранимый небесами», 29 он проскользнул мимо стражи, раздобыл корабль и добрался до материка. Римский народ, чья любовь к детям Юлии не угасала, начал говорить об этом всё более восторженно. Говорили, что сенаторы и всадники тоже встали на сторону Агриппы – даже члены императорского двора. Они посылали молодому человеку деньги, они передавали ему инсайдерскую информацию. Казалось, вся Италия жаждала, чтобы эта история оказалась правдой.

Однако мало кто видел человека, выдававшего себя за Агриппу. Он постоянно находился в движении, избегая общественных мест и придерживаясь ночных порядков. Когда его наконец поймали, это произошло благодаря уловкам. Агенты Тиберия сами действовали в темноте и тени; и когда они обманули свою неуловимую жертву, выдав себя за своих сторонников, и встретились с ним в условиях строжайшей секретности, некому было засвидетельствовать его похищение на Палатин. Там, в доме Цезаря, правда вскоре вышла наружу. Человек, чьи заявления взбудоражили всю Италию, оказался самозванцем, бывшим рабом Агриппы по имени Клемент. Упрямый под пытками, он отказался выдать своих сообщников; и поэтому Тиберий, не желая предавать дело дальнейшей огласке, решил не будить спящих псов. Он распорядился не проводить дальнейших расследований. Всё дело должно было быть засекречено. Что касается самого Клемента, то его, естественно, следовало казнить, а его тело тайно уничтожить.

Однако, как сообщалось, сначала Тиберий сам изучил самозванца, а затем, отметив большое сходство раба с его покойным господином, вплоть до укладки волос и бороды, обратился к нему напрямую: «Как тебе это удалось? Как ты стал Агриппой?»

И тут же раздался насмешливый ответ, словно из глубины самых сокровенных страхов Императора: «Точно так же, как ты превратился в Цезаря».30

Народный принц

Когда Тиберий убедил Германика вернуться с германского фронта, он отчасти апеллировал к его братскому чувству привязанности. «Оставь своему брату Друзу шанс самому снискать славу»31 – так настаивал император. Это была эффективная тактика. Связь между двумя молодыми людьми была тесной. Двоюродные братья, равно как и единокровные, оба умели радоваться успехам друг друга. Хотя Германику, как старшему и избранному наследнику Августа, было необходимо первым командовать легионами на войне, теперь, когда он успешно пролил кровь и облагородил своё имя до ослепительного блеска, настала очередь Друза. Тиберий беспокоился, что его сын слишком увлекается удовольствиями. Его нужно было закалить. Соответственно, поскольку германцы были слишком заняты зализыванием ран, чтобы создавать новые проблемы, Друзу было поручено огромное командование, охватывающее все Балканы. Здесь он проявил себя столь же искусным и эффективным стратегом, как и во время своей предыдущей поездки в этот регион. Племена за границей были успешно дестабилизированы, различные военачальники получили возможность просить убежища, а римская власть ещё больше укрепилась. Тиберий, наблюдая за достижениями Германика и Друза на обширных северных границах, мог обоснованно предвидеть светлое будущее.

Ромул и Рем были не единственными образцами братства, найденными в анналах римского народа. Имелись и более позитивные примеры. Сам Тиберий, превозмогший опасность и истощение, чтобы быть рядом с братом в момент его смерти, служил ярким доказательством этого. «Привязанности позднего периода жизни никогда не должны умалять такую первобытную любовь». 32 Действительно, узы братства могли связывать даже тех, кто не был одной крови. Какой бы ожесточенной ни была конкуренция среди римской элиты, она не всегда приводила к вражде. Совместный опыт порой мог способствовать укреплению чувства взаимной преданности. В конце концов, для амбициозных людей существовала лишь одна лестница, по которой можно было подняться; и человек, достигший высот, поднимаясь ступень за ступенью, мог неоднократно оказаться в походе или на посту с одним и тем же коллегой. Воспоминания о товариществе могли уходить корнями в юность. Личный опыт Тиберия был типичным. Его коллегой во время второго консульства в 7 г. до н. э. был человек, с которым он впервые служил бок о бок в шестнадцать лет, во время войны, которую вёл Август в глуши северной Испании.33 Спустя сорок лет у двух опытных слуг римского народа было много общих воспоминаний. Гней Кальпурний Писон был тем, кого Тиберий с гордостью называл своим другом.

Требовалось особое воспитание, чтобы человек, к которому Клавдиан относился как к равному. Родословие Писона сочетало в себе происхождение от второго из семи римских царей с послужным списком, который мог оценить даже Тиберий. Приверженность его семьи традиционным ценностям Республики была известна своей непреклонностью. Его отец, в отличие от отца Тиберия, последовательно противостоял амбициям дома Цезаря – и в результате снова и снова оказывался в проигрыше. Только в 23 году до н. э., когда Август убедил его стать консулом, он наконец примирился с новым режимом. В том же июне, когда принцепс был настолько болен, что призвал к себе Агриппу и передал ему свой перстень, полагая, что умирает, он также подарил отцу Писона книгу, подробно описывающую его управление военными и финансовыми ресурсами Рима. Многозначительный жест. Для Августа было чрезвычайно важно, чтобы на его сторону были привлечены люди благородного происхождения и с принципами, и отец Писона был для него такой же ценной добычей, как и все остальные.

Сам Писон был во многом сыном своего отца. «Человек с немногими пороками, он обладал лишь одним недостатком: он принимал непреклонность за постоянство».³4 Конечно, вопрос о том, можно ли считать это недостатком, был вопросом вкуса. То, что могло показаться косностью и высокомерием тем, кто не принадлежал к древней знати, такие люди, как Тиберий и Писон, ценили как важнейшие оплоты величия своего города. «Подобно тому, как следование обычаям наших предков создавало выдающихся личностей, эти же выдающиеся люди заботились о сохранении нашего традиционного образа жизни и институтов своих предков».³5 Теперь, более чем когда-либо, среди всех ошеломляющих перемен новой эпохи, долгом тех, кто управлял древними домами, было поддержание якорей, которые связывали их город с фундаментом прошлого.

Вот почему во время своего совместного консульства с Писоном Тиберий финансировал реставрацию памятника на Форуме, который более века служил самым печально известным святилищем реакции. В Риме не было здания с более ироничным названием, чем Храм Согласия. Построенный в 121 году до н. э., он был воздвигнут в память о самой кровавой вспышке классовой борьбы в истории города. Консерваторы в Сенате – один из самых видных предков Писона – развязали в конечном итоге кровопролитную кампанию против двух доблестных плебейских трибунов Гракхов. Были убиты не только сами братья; тысячи их сторонников оказались трупами в Тибре. Тиберий, демонстративно ремонтируя памятник, воздвигнутый в память об этих репрессиях, тем самым установил памятный знак. Конечно, его жест вызвал гнев широких масс римского народа, но ничего поделать было нельзя. Существование под Капитолием прекрасно отреставрированного Храма Согласия, с его именем над входом и богатым набором произведений искусства, было заявлением, которое никто не мог ошибиться. Хотя он был наделен полномочиями трибуна с 4 г. н. э., Тиберий продолжал отождествлять себя с древнейшими, самыми строгими, самыми непреклонными ценностями своего класса. «Достойный моих предков, заботящийся об интересах Сената, стойкий в опасности и не страшащийся любого негодования, которое я могу навлечь на себя, служа общественному благу»: его манифест был достоин Аппия Клавдия Слепого. То, что его первые отношения с коллегами-сенаторами в качестве принцепса были крайне неловкими, нисколько не поколебало его решимости. Согласие между Сенатом и народом Рима – да, но на условиях Сената. Под надзором Тиберия не должно было быть потворства массам.