И ещё кое о чём: о сложности повествования истории вообще. В первом же абзаце «Анналов» Тацит язвительно обозначил эту проблему: «Истории Тиберия и Калигулы, Клавдия и Нерона были фальсифицированы при их жизни из страха – а затем, после их смерти, составлены под влиянием всё ещё тлеющей ненависти». 12 Только самые тщательные исследования, самая тщательная объективность могли бы помочь. Кропотливо изучая официальные документы правления каждого императора, Тацит также никогда не принимал их на веру.*2 Слова при цезарях стали скользкими, предательскими. «Эпоха была испорченной, униженной своим низкопоклонством». 13 Мрачность этого суждения, взращенного на личном опыте, привела к тому, что горький скептицизм Тацита в конечном итоге разъедал всё, к чему прикасался. В «Анналах» не Цезарь, утверждавший, что действует в интересах римского народа, но он был лицемером; не попытка сохранить верность городским традициям, но это был обман; не благозвучное высказывание, но это была ложь. История Рима изображена как кошмар, преследуемый ужасом и омраченный кровью, от которого граждане не могут пробудиться. Это портрет деспотизма, который многие последующие поколения, наблюдая за угасанием своих собственных свобод, не замедлили распознать. Везде, где на руинах прежде свободного порядка насаждалась тирания, и где благовидные лозунги использовались для сокрытия преступлений, одобренных государством, об этом помнили. Династия Августов до сих пор определяет облик автократической власти.

Поэтому неудивительно, что это так будоражит воображение публики. Когда люди думают об императорском Риме, им, скорее всего, приходит на ум город первых Цезарей. Нет другого периода древней истории, который мог бы сравниться по чистому тревожному очарованию с его галереей ведущих персонажей. Их кричащий гламур привел к тому, что они стали настоящими архетипами враждующих и кровожадных династов. Монстры, подобные тем, что мы находим на страницах Тацита и Светония, кажутся выскочившими из какого-то фэнтезийного романа или телесериала: Тиберий, мрачный, параноидальный, со вкусом того, как юные мальчишки облизывают его яички в бассейнах; Калигула, сокрушающийся, что у римского народа нет одной шеи, чтобы он мог ее перерезать; Агриппина, мать Нерона, замышляющая привести к власти сына, который в конечном итоге убьет ее; Сам Нерон, забивающий насмерть беременную жену, женящийся на евнухе и возводящий дворец удовольствий на охваченном огнём центре Рима. Тем, кто любит истории о династических распрях, приправленных ядом и экзотическими крайностями извращений, эта история может показаться полной неожиданностью. Кровожадные матриархи, кровосмесительные пары, угнетённые бета-самцы, которые, тем не менее, оказываются в руках власти над жизнью и смертью: все эти основные элементы современных драм можно найти в источниках того периода. Первые Цезари, более чем любая другая сопоставимая династия, до сих пор остаются на слуху. Их слава не угасает.

Всё это, стоит признать, может вызывать некоторое смущение у историков того периода. Рассказы об отравлениях и разврате, именно в силу своей мелодраматичности, склонны вызывать у них чувство неловкости. В конце концов, чем сенсационнее история, тем менее правдоподобной она может показаться. Истинность обвинений, выдвинутых против Юлиев-Клавдиев – как учёные традиционно называют династию Августов, – по этой причине долгое время вызывала споры. Мог ли Калигула, например, быть настолько безумным, как утверждали Светоний и другие античные авторы? Возможно, его наиболее экстравагантные выходки были просто искажены при передаче? Возможно ли, например, что за кажущимся безумием его приказа собирать ракушки на самом деле скрывалось вполне рациональное объяснение? Многие учёные предполагали это. За прошедшие годы было выдвинуто множество теорий. Возможно — хотя ни один источник об этом не упоминает — произошел мятеж, и Калигула хотел наказать своих солдат, дав им какое-нибудь унизительное задание? Или, может быть, он хотел, чтобы они искали жемчуг или ракушки, которые он затем мог бы использовать для украшения водных объектов? Или, может быть, concha, латинское слово, обозначающее «ракушку», на самом деле использовалось Калигулой для обозначения чего-то совершенно иного: разновидности лодки или даже гениталий шлюхи? Любое из этих предположений возможно, но ни одно из них не является окончательным. Подобно яркому сну, этот эпизод, кажется, преследует ощущение какой-то непостижимой логики, какого-то смысла, который все наши попытки понять обречены никогда не постичь. Таково частое разочарование древней истории: есть вещи, которые мы никогда не узнаем наверняка.

Ничто из этого не обязательно должно быть поводом для отчаяния. Известные неизвестные не лишены своей ценности для историка первых Цезарей. Вопрос о том, чем именно мог заниматься Калигула на том галльском пляже, никогда не будет решён окончательно; но мы точно знаем, что римские историки не считали это особенно требующим объяснения. Они считали само собой разумеющимся, что приказ солдатам собирать ракушки был свойствен лишь злому, безумному императору. Истории о Калигуле – о том, что он оскорблял богов, находил удовольствие в жестокости, наслаждался всевозможными сексуальными извращениями – были свойственны не только ему. Скорее, они были частью общего запаса слухов, которые циркулировали всякий раз, когда Цезарь нарушал приличия своей эпохи. «Оставьте уродливые тени в покое, где они таятся в бездне позора»14: этому напыщенному наставлению, произнесенному собирателем поучительных историй во времена правления Тиберия, мало кто из его сограждан был склонен следовать. Они слишком любили сплетни. Анекдоты об императорской династии, отражая глубочайшие предрассудки и страхи тех, кто их сменил, переносят нас в самое сердце римской психики. Именно поэтому любое исследование династии Августа не может быть просто этим, но должно служить чему-то большему: портрету самого римского народа.

Вот почему повествовательная история, охватывающая весь период Юлиев-Клавдиев, предлагает, пожалуй, самый верный способ проложить путь между Сциллой вялой доверчивости и Харибдой чрезмерно мускулистого скептицизма. Очевидно, что не всем историям, рассказанным о ранних Цезарях, следует доверять; но в равной степени многие из них дают нам представление о том, что, скорее всего, их вдохновило. Анекдоты, которые могут показаться совершенно фантастическими, если читать их изолированно, часто выглядят гораздо менее таковыми с точки зрения, которую дает повествование. Эволюция автократии в Риме была длительным и случайным делом. Август, хотя историки считают его первым императором города, никогда официально не был учрежден в качестве монарха. Вместо этого он правил в силу прав и почестей, которые голосовали за него по частям. Никакой официальной процедуры, регулирующей престолонаследие, никогда не существовало; Это гарантировало, что каждому императору, приходя к власти, не оставалось ничего иного, кроме как проверить границы своих возможностей и неспособности. В результате Юлии-Клавдии стали главой долгого непрерывного процесса экспериментов. Именно поэтому в этой книге я решил проследить весь путь династии, от её основания до её кровавого конца. Правление каждого императора лучше всего понимать не само по себе, а в контексте того, что ему предшествовало и последовало.

И тем более, что изучение этого периода, как это неизменно случается с древней историей, порой напоминает разочарование от прослушивания старомодного автомобильного радиоприемника, где разные станции то появляются, то исчезают. Если бы, например, у нас был рассказ Тацита о действиях Калигулы на том берегу Ла-Манша – увы, его нет. Всё, что сообщали «Анналы» о годах между смертью Тиберия и серединой правления Клавдия, утрачено. То, что Калигула, самый известный представитель его династии, также является тем Юлием-Клавдием, о правлении которого источники наиболее отрывочны, почти наверняка не совпадение. Хотя две тысячи лет повторения могут создать у нас впечатление, что повествование об этом периоде давно устоялось, во многих случаях это не так. При изучении древней истории одинаково важно распознавать то, чего мы не знаем, и выявлять то, что мы знаем. Читателям следует помнить, что значительная часть повествования этой книги, подобно понтонному мосту, который Калигула некогда построил между двумя мысами в Неаполитанском заливе, охватывает бурные глубины. Споры и разногласия свойственны изучению этого периода. И всё же, именно в этом, безусловно, и заключается его очарование. За последние несколько десятилетий размах и активность научных исследований династии Юлиев-Клавдиев произвели революцию в нашем понимании их эпохи. Если этой книге удастся дать читателям хотя бы представление о том, насколько увлекательно изучать первую императорскую династию Рима, то она достигла своей цели. Два тысячелетия спустя первоначальные примеры тирании на Западе продолжают поучать и ужасать.

«Ничто не может быть тусклее тех факелов, которые позволяют нам не пронзить тьму, а лишь уловить её проблеск». 15 Так писал Сенека незадолго до своей смерти в 65 г. н. э. Контекстом его наблюдения стал короткий путь, которым он недавно воспользовался во время путешествия вдоль Неаполитанского залива, вниз по мрачному и запылённому туннелю. «Какая это была тюрьма, и какая длинная. Ничто не могло сравниться с ней». Как человек, много лет наблюдавший за императорским двором, Сенека знал о тьме всё. Калигула, негодующий на его блеск, лишь с трудом удержался от казни; Клавдий, оскорблённый его прелюбодеянием с одной из сестёр Калигулы, сослал его на Корсику; Агриппина, ища того, кто мог бы обуздать порочные инстинкты её сына, назначила его наставником Нерона. Сенека, которого его бывший ученик в конечном итоге заставил перерезать себе вены, не питал иллюзий относительно природы режима, которому он служил. Даже мир, который он принёс миру, заявлял он, в конечном счёте был основан не на чём ином, как на «исчерпании жестокости».16 Деспотизм был неотъемлемой частью нового порядка с самого его зарождения.

Но то, что он ненавидел, Сенека также обожал. Презрение к власти не мешало ему наслаждаться ею. Тьма Рима была освещена золотом. Две тысячи лет спустя, оглядываясь на Августа и его наследников, мы можем распознать в их смешении тирании и достижений, садизма и гламура, властолюбия и славы некую изысканность, подобной которой не удавалось достичь ни одной династии после него.

«Цезарь и государство — одно и то же».17

То, как это произошло, — история не менее захватывающая, не менее замечательная и не менее поучительная, чем когда-либо за последние две тысячи лет.

*

*1 Самый ранний портрет живого римлянина на римской монете, по-видимому, изображал Юлия Цезаря. Монета была отчеканена в 44 году до н. э. — не случайно в год его убийства.

*2 Недавнее обнаружение в Испании указа, изданного при Тиберии, пролило интригующий свет на методы Тацита. Не может быть никаких сомнений в том, что он был в деталях знаком с его формулировками; и что он в полной мере осознавал, насколько точно он выражал не истину, а то, что его составители хотели выдать за истину.

Храните, оберегайте и защищайте нынешнее положение вещей: мир, которым мы наслаждаемся, и нашего императора. А когда он исполнит свой долг, после жизни, которая, я молюсь, продлится как можно дольше, даруйте ему преемников, чьи плечи окажутся столь же способными вынести бремя нашей всемирной империи, как, по нашему мнению, выдержал он.

– Веллиус Патеркул (ок. 20 г. до н. э. – ок. 31 г. н. э.)

Пятно зла, совершённого этими людьми в древности, никогда не сотрётся из книг истории. До самого конца времён чудовищные деяния дома Цезаря будут осуждены.

–Клавдиан (ок. 370–404 гг. н. э.)

Деталь слева

Деталь справа

я

ПАДРОНЕ

1

ДЕТИ ВОЛКА

Создание сверхдержавы

История Рима началась с изнасилования. Принцесса, освященная девственница, была застигнута врасплох и восхищена. Были даны различные версии рокового нападения. Некоторые говорили, что это случилось во сне, когда ей приснилось, что мужчина чудесной красоты привел ее к тенистому берегу реки и оставил там потерянной и одинокой. Другие утверждали, что ее схватили посреди грозы, когда она набирала воду в священной роще. Одна история даже рассказывала о таинственном фаллосе, который возник из пепла царского очага и овладел не принцессой, а ее рабыней. Однако все были согласны в том, что последовавшая беременность наступила; и большинство — за исключением нескольких ворчливых ревизионистов — не сомневались, что насильник был богом.*1 Марс, Проливающий Кровь, посеял свое семя в смертной утробе.

Двое богоподобных мальчиков должным образом родились от изнасилования. Эти близнецы, отпрыски позора своей матери, едва появившись на свет, были сброшены в близлежащую реку Тибр. Но чудеса не прекратились. Унесенный разливом реки, ящик, в котором были заключены двое младенцев, в конце концов сел на мель у подножия крутого холма, называемого Палатин. Там, у входа в пещеру, под капающими, отягощенными плодами ветвями фигового дерева, близнецов обнаружила волчица; и волчица, вместо того чтобы сожрать их, облизала их от грязи и подставила их голодным ртам свои соски. Проходивший мимо свинопас, увидев эту чудесную сцену, спустился по склонам Палатина, чтобы спасти их. Волчица ускользнула. Двое мальчиков, спасенных свинопасом и получивших имена Рем и Ромул, выросли и стали несравненными воинами. В своё время, стоя на Палатине, Ромул увидел двенадцать орлов: верный знак богов, что именно здесь, на вершине холма, он основат город, который впоследствии будет носить его имя. Именно он правил Римом, став его первым царём.

Во всяком случае, именно эту историю столетия спустя рассказывал римляне, чтобы объяснить происхождение своего города и ошеломляющий масштаб их военных достижений. Иностранцы, узнав об этом, безусловно, находили всё это слишком правдоподобным. То, что Ромул был рождён Марсом, богом войны, и вскормлен волчицей, казалось – тем, кто столкнулся с его потомками, – многое объясняло о римском характере.1 Даже такой народ, как македоняне, которые при Александре Великом сами завоевали огромную империю, почти до самого восхода солнца, знали, что римляне – это порода людей, совершенно непохожая ни на одну другую. Одной короткой, нерешительной стычки в 200 году до н. э. было достаточно, чтобы это понять. Прошло более пяти веков со времён Ромула, и всё же, как казалось их противникам, римляне всё ещё обладали чем-то от пугающего качества мифических созданий. Македонцы, забиравшие своих павших с поля боя, были потрясены увиденным ими хаосом. Изуродованные и расчленённые римскими мечами тела пропитали землю кровью. Руки с плечами, отрубленные головы, вонючие лужи внутренностей – всё это свидетельствовало о жестокости, более звериной, чем человеческой. Поэтому нельзя винить македонцев за панику, которую они испытали в тот день, «когда обнаружили, с каким оружием и с каким строем им предстоит столкнуться». В конце концов, страх перед ликантропами был свойствен только цивилизованным людям. Волчья натура римлян, намёк на когти под ногтями и жёлтый взгляд в глубине глаз – всё это люди по всему Средиземноморью и далеко за его пределами научились принимать как должное. «Они сами признают, что их прародители были вскормлены молоком волчицы!» Таков был отчаянный боевой клич одного короля, прежде чем его королевство также было обращено в прах. «Вполне естественно, что у всех у них волчьи сердца. Они неутолимы жаждой крови и ненасытны в своей жадности. Их жажда власти и богатства не знает границ!»3