И действительно, за несколько месяцев до смерти Август значительно повысил своим гвардейцам жалованье; и со временем, когда пришла пора приносить клятву верности Тиберию, только консулы имели преимущество перед их командиром. Сей Страбон, префект претория, был этруском из провинциального города Вольсинии, прославившегося изобретением ручной мельницы, и не более того; но он был компетентным, образованным и, что особенно важно, всадником. У него также был сын, Элий Сеян, который, несмотря на раннее участие в злополучном походе Гая на Восток, с тех пор стал весьма ценным сторонником Тиберия. Новый принцепс не замедлил продемонстрировать свою признательность. Одним из первых его назначений стало назначение Сеяна на пост командующего преторианцами рядом с отцом. Те, кто ценил суть власти, а не её видимость, не сомневались в последствиях. Мучения Тиберия в Сенате, по сути, не имели никакого значения. «В военной сфере не было никаких уловок; вместо этого он немедленно принял и начал осуществлять полномочия принцепса».13

За исключением того, что военные, конечно, не ограничивались Римом. На границах щедрые пожертвования и щедрые пожертвования преторианцам не остались незамеченными. В Паннонии и Германии, где отчаянные усилия предыдущего десятилетия потребовали принудительной отправки призывников на фронт и принудительного выдворения резервистов из отставки, негодование было особенно глубоким. «Побои и увечья, суровые зимы и летние учения, суровая война и бесполезный мир – всё безжалостно!»14. Как только весть о смерти Августа достигла северного фронта, подобные пересуды начали перерастать в открытое неповиновение. С поразительной скоростью пламя мятежа начало распространяться по Дунаю и Рейну.

Узнав об этом, Тиберий был потрясён. Он, как никто другой, понимал, насколько важно сохранять границы в безопасности. В таком отчаянии он отправил в Паннонию посланниками своего единственного родного сына Друза и своего самого доверенного помощника Сеяна. Миссия оказалась опасной. Въехав в самое сердце лагеря, Друз обнаружил, что его попытки договориться столкнулись с огненной бурей ярости. Когда его отступление было заблокировано, с наступлением сумерек показалось, что его и весь его эскорт вот-вот линчуют. Однако Друз не зря был сыном своего отца: упрямый и неутомимый в равной степени, он провёл ночь, борясь с мятежниками, призывая их при бледном свете полной луны к чувству долга. Постепенно он склонил их на свою сторону. Когда, по счастливому стечению обстоятельств, лунное затмение внезапно погрузило лагерь во тьму, солдаты приняли это за предзнаменование и возопили, что боги разгневаны их преступлениями. К рассвету мятеж фактически подавился. Двое зачинщиков были казнены тем же утром, а остальные выслежены. Проливной дождь погасил последние угли мятежа. Друз, никогда прежде не бывавший в лагере легионеров, не говоря уже о командовании тремя легионами, мужественно и умело принял смертельный вызов. Он мог быть вполне доволен своими усилиями. То же самое мог сказать и Тиберий, вернувшись в Рим.

Тем не менее, удар, нанесенный его уверенности, был резким. Будучи полководцем, он всегда ценил обязательность и преданность делу. Клятва долга, произносимая легионером, sacramentum, была особенно устрашающего порядка, и нарушить ее было ужасно. Люди, которые клялись, хотя по ее условиям и получали лицензию, запрещающую гражданским лицам сражаться и убивать, одновременно лишались прав, которые составляли суть гражданства. В размеренной сетке легионерской базы не было ничего от хаотичного клубка улиц Рима. Независимо от того, где она была расположена, будь то под серыми облаками Севера или под палящим африканским солнцем, ее план был идентичен плану любого другого лагеря по всей империи. Внутри ее рвов и частоколов царила абсолютная дисциплина. Каждый, от генерала до самого низшего рекрута, знал свое место. Самоописание одного центуриона вполне могло бы быть применимо ко всем: «Ибо я человек, поставленный под начальством, и у меня в подчинении солдаты; и я говорю одному: “Иди”, – и он идет; и другому: «Приди», и он придет». 15 Это было обещанием гражданина, который клялся в sacramentum, что он с готовностью возьмет на себя обязательство повиноваться. Санкции за неподчинение были соответственно свирепыми. Недаром эмблемой центуриона была виноградная лоза. Один конкретный солдафон был настолько печально известен тем, что ломал свой о спины своих людей, что его прозвали «Принеси мне еще». 16 Загнанный в угол мятежниками в Паннонии, он был разорван на куски. В Германии также именно центурионы приняли на себя основной удар солдатской ненависти. В Ветере, огромной базе легионеров, стоявшей на страже слияния Рейна и Липпе, многих офицеров прижали к земле и нанесли шестьдесят ударов их собственными розгами, прежде чем сбросить в реку. Затем, опьянённые собственной жестокостью, мятежники стали замышлять зверства, более подходящие варварам, которых им предстояло охранять: оставить свои позиции, разграбить алтарь убиев, находившийся всего в шестидесяти милях к югу, разграбить Галлию. Такова, казалось, была угроза волка, сбросившего своего всадника.

В конечном счёте, хотя мятеж в Германии был гораздо более масштабным, чем в Паннонии, он также был подавлен – и к тому же сыном Тиберия. Германик, усыновлённый дядей десятью годами ранее, после своего первого консульства в 12 г. н. э. отправился к северу от Альп, чтобы служить там наместником Галлии и главнокомандующим германским фронтом. Известие о мятеже дошло до него сразу же после объявления о смерти Августа; и поэтому, естественно, он направился прямиком к Рейну. Там, не имея возможности оказать помощь в виде солнечного затмения и отчаянно не желая рисковать границей, укреплённой с такими усилиями Тиберия, он прибегнул к ряду уловок. Уступки сочетались с казнями, театральные призывы – с угрозами. И действительно, к середине осени порядок был восстановлен. Легионеры Ветеры, в яростном порыве раскаяния, сначала перебили наиболее мятежных из своих товарищей, а затем потребовали от Германика, который, со свойственной ему показной бравадой, притворился потрясённым резнёй, учинённой им в их лагере, чтобы он повёл их на варваров. Стремительный удар через Рейн, сожжение деревень площадью в пятьдесят квадратных миль – и солдаты значительно ободрились. «Вернувшись в лагерь на зимовку, они почувствовали себя увереннее и совершенно забыли недавние события».

Но Тиберий не забыл о них. В мятеже в Германии был зловещий аспект, которого не хватало Паннонии. Концентрация войск вдоль Рейна, как сам Тиберий знал лучше всех, была, пожалуй, самой грозной во всей империи, и Германик, по прибытии в Ветеру, был под давлением мятежников, чтобы во главе их двинуться на Рим. То, что сам Германик с ужасом отреагировал на это предложение, демонстрируя при этом безупречную преданность дяде, не успокоило Тиберия. Сообщения о событиях в Ветере представляли собой неловкую пародию на его собственное восхождение к власти. Высокопарные выражения поддержки, полученные им от Сената, казались насмешкой перед бурным энтузиазмом легионеров по отношению к его племяннику; его собственные мучительные уклонения на фоне шока, проявленного Германиком в ответ на настойчивые просьбы солдат, не могли не показаться ещё более неискренними. Но самым тревожным для человека, ужаснувшегося любому намёку на власть толпы, были сообщения о конечных амбициях мятежников. «Они хотели нового лидера, новый порядок, новую систему правления; они осмелились угрожать Сенату, даже Принцепсу, новыми законами – законами, которые должны были быть продиктованы ими самими». 18 Ничто не могло показаться более чудовищным человеку, только что положившему конец многовековой системе голосования на Кампусе.

Однако это не стало полной неожиданностью. Тиберий хранил болезненные воспоминания о безответственности масс: об их презрении к дисциплине и самообладанию, которые были добродетелями римского народа; об их безудержном энтузиазме по отношению к молодым, гламурным, своенравным; об их отождествлении себя с его бывшей женой и её детьми. Тем более тревожно, что язва неповиновения заразила солдат, которых он лично тренировал, в лагерях, которые он сам же и укрепил. Действительно, в самые худшие моменты мятежа казалось, что мало что было святого. Сенаторов, приезжавших с визитом, избивали, бывшего консула чуть не линчевали. Даже сам Германик, бросивший вызов требованиям мятежников, в какой-то момент подвергся насмешкам и угрозам: когда он с типичной для него манерой заявил, что скорее заколет себя, чем предаст Тиберия, один из солдат выхватил меч и предложил ему его взаймы. Хотя он пользовался популярностью среди легионеров в Германии, были и другие, ещё более популярные. Германика сопровождала на границе женщина, блиставшая блеском. Не все дети Юлии погибли или были изгнаны. Агриппина, последняя из внуков Августа, оставшаяся на свободе, вышла замуж за Германика десятью годами ранее и во время мятежа сопровождала мужа к Рейну. Смелый шаг для беременной женщины, но Агриппина обладала пылким и воинственным нравом и знала, что делает.

В течение многих десятилетий легионы поощрялись «проявлением особой верности и преданности Августейшей Семье».19 Кто же такие были сенаторы, чтобы заслуживать их лояльности, по сравнению с женщиной, чей дед так долго был их казначеем, а чья мать всё ещё была окружена трагическим ореолом? Два чувства – корысть и сентиментальность – соединились, обеспечив Агриппине тёплый приём на Рейне. Помогло и то, что она взяла с собой младшего из трёх сыновей, рано развившегося младенца по имени Гай. Облачённого в миниатюрную солдатскую форму, малыша быстро стало кумиром лагеря. Калигулу, легионеры прозвали его «Военным Бутикином». Когда мятеж достиг своего апогея, Германик воспользовался привязанностью, которой пользовались мальчик и его мать, демонстративно отправив их обоих к местному племени галлов на содержание. Солдаты были так огорчены этим позором для своей чести и так пристыжены, что немедленно сдались. Подавление мятежа было делом как Агриппины, так и её мужа.

Новость, с восторгом встреченная восторженной публикой в Риме, одарила золотую пару города более золотым сиянием, чем когда-либо. И лишь намёк на передовые технологии. Жёны обычно не сопровождали магистратов римского народа за границу. «Женщины не только хрупки и плохо приспособлены к лишениям, но, сорвавшись с поводка, становятся порочными, коварными и жаждущими власти». 20 Такова была издавна признанная мудрость моралистов. Но были и другие традиции. В волнующих историях о героизме, которые римский народ не уставал рассказывать, даже в эпоху, когда большинство из них никогда не участвовало в войне, женщины тоже играли свою роль. Присутствие на Рейне внучки Августа было чем-то вроде сцены, вызванной к жизни в более благородной, далекой эпохе. В конце концов, в ранние времена Рима, когда волны войны часто доходили до городских ворот, женщины были на передовой не меньше, чем Агриппина сейчас. Они тоже слышали звуки труб; они тоже, стоя на крепостных стенах, наблюдали за блеском железа, когда их мужья отправлялись в поход. В историях о раннем Риме не было ничего необычного в том, что «девушка служила маяком мужества для мужчин».21 Прошлое и будущее; долг и порыв; стойкость и пылкость: Германик и Агриппина, казалось, предложили римскому народу вкусить всё, чем он больше всего восхищался.

Следующие два года военных кампаний закрепили эту таинственность. В то время как мерилом успеха Тиберия на посту военачальника Севера было то, что он не давал людям в Риме поводов для разговоров, походы его племянника за Рейн обеспечивали им постоянный выброс адреналина. Призраки бродили по диким лесам и болотам Германии, и Германик, с его любовью к широким жестам, любовью к риску, неподражаемой способностью избегать катастрофы, был полон решимости взглянуть призракам в лицо. Два года он посвятил себя делу, которое Тиберий презирал, делая его приоритетом: мести. Арминий, коварный интриган, приведший к гибели три легиона, подвергался неустанным преследованиям. Его жена и нерожденный сын были схвачены; его союзники подкуплены; его войска, после двух долгих летних кампаний, были загнаны в угол и преданы мечу. На поле боя Тиберию воздвигли памятник из трофейного оружия, пока лучники расстреливали многочисленных беглецов, пытавшихся укрыться на деревьях. Германик, казалось, оправдал самые пылкие ожидания своих поклонников.

За исключением того, что многое еще предстояло сделать. Победа была неполной. Арминий, как всегда неуловимый, сумел прорубиться на свободу, замаскировавшись, вымазав лицо кровью. Такой камуфляж был уместен. Иногда казалось, что все за Рейном было исполосовано его кровавыми отпечатками пальцев. В первое лето своей кампании Германик счел обязательным посетить Тевтобургский перевал, где все еще можно было увидеть огромные груды белеющих костей, ржавеющие наконечники копий и черепа, прибитые к деревьям, а затем, осмотрев место ужаса, собственноручно уложил первый слой дерна погребального кургана. Однако мертвых было нелегко удерживать в своих могилах. Вскоре после погребения убитых легионеров Север Цецина, наместник Германика в Северной Германии, оказался в ловушке Арминия между лесом и болотом; И той ночью, когда тьма сгустилась, а Цецина пытался хоть немного поспать под вой и песнопения ожидающих варваров, ему приснилось, что из болот поднимается окровавленный Вар, зовёт его и пытается схватить за руку. В отчаянии Цецина загнал призрака обратно в болота; но хотя на следующий день ему удалось вызволить своих людей из ловушки и освободиться, слухи о его уничтожении уже достигли Рейна. Паника охватила лагерь на западном берегу. Раздались крики о необходимости снести мост. Только Агриппина держалась стойко. Когда Цецина и его измученные люди наконец достигли реки, то обнаружили, что на плацдарме их ждет внучка Августа, готовая принести еду, перевязки и поздравления. Такова была степень харизмы Германика, что даже почти катастрофа могла добавить к его легенде что-то новое.