*4 Город Констанца, как теперь называется Томис, сегодня является одним из самых популярных пляжных курортов Румынии.

*5 Нет никаких доказательств того, что «германцы» имели какое-либо представление о себе как об отдельной группе племен или думали о землях к востоку от Рейна как о месте под названием «Германия».

*6 Ключевая находка, продемонстрировавшая масштаб и амбициозность римского градостроительства к востоку от Рейна, была сделана в конце 1990-х годов в Вальдгирмесе, примерно в шестидесяти милях за рекой, в земле Гессен.

*7 Слово Saltus на латыни может означать как «перевал», так и «лес». У Тацита это слово для описания места битвы традиционно переводилось как «лес»; но окончательное определение места битвы у подножия горы Калькризе-Берг в Южной Саксонии, впервые сделанное в 1990-х годах, теперь позволяет сделать правильный перевод.

II

КОЗА НОСТРА

4

ПОСЛЕДНИЙ РИМЛЯНИН

Взять волка за уши

До того, как Август построил свой храм, у Марса никогда не было храма в священных пределах Рима. Померий, вспаханная Ромулом и освящённая кровью Рема, всегда служила границей между двумя мирами войны и мира. Только во время празднования триумфа полководцу и его армии разрешалось входить в Рим; в противном случае солдатам строго-настрого запрещалось вторгаться на земли, посвящённые Юпитеру. Царство Марса лежало на равнине, простиравшейся между западным течением померия и изгибом Тибра. Именно здесь в древности собирался римский народ во время войны; здесь же он собирался каждый год на собрание, известное как центуриатные комиции, созданное по образцу изначальной армии царей, чтобы голосовать за своих высших магистратов. Итак, самое подходящее место, чтобы отправить на небеса человека, который обеспечил римскому народу больше завоеваний, чем любой другой гражданин в истории, и служил ему рекордные тринадцать раз в качестве консула. Поднявшись из пламени своего погребального костра, божественный Август взглянул бы вниз на равнину, издавна освящённую первозданными ритмами предвыборной кампании и избирательных кампаний государственных деятелей: Марсово поле.

Однако за время его долгого господства на Марсовом поле многое изменилось. Ещё до его первого появления на политической сцене амбиции соперничающих военачальников привели к тому, что древний плац римского народа начал исчезать под мрамором и парками. Именно на Поле Помпей основал свой огромный каменный театр; именно на Поле Антоний мог похвастаться своим знаменитым роскошным садом. Оба, неизбежно, оказались под крылом Августа, который затем, по своему обыкновению, превзошёл их собственными впечатляющими постройками. Получив в подарок участок земли прямо на пороге Рима, он, естественно, воспользовался возможностью оставить на нём свой след раз и навсегда. Скорбящие, собравшиеся на Поле, чтобы стать свидетелями последнего путешествия принцепса к погребальному костру, смогли полюбоваться собранием его грандиозных проектов. Алтари, храмы, обелиски: всё это способствовало его славе. Особенно внушителен был мавзолей, в котором Ливия с благоговением покоит его прах. Хотя гробницы обычно выстраивались вдоль подступов к Риму, ни одна из них не могла сравниться по масштабу с гробницей Августа. Построенный в первые годы его правления, он обеспечил ему после смерти ту роскошную резиденцию, которой он всегда избегал при жизни. И уж точно ни один другой гражданин не догадался бы заказать себе огромный курган с мраморным основанием, венцом из тополей и позолоченным автопортретом на вершине. Достойное место упокоения бренных останков бога.

Всё это, с точки зрения его приёмного сына, только делало его ещё более пугающим для того, чтобы идти по его стопам. Уже зачитывая завещание Августа Сенату, Тиберий захлебнулся, разрыдался, а затем передал документ Друзу, чтобы тот дополнил его от его имени. Показательный момент. Несмотря на твёрдость Тиберия и презрение к театральности, он вряд ли был тем человеком, который стал бы притворяться, будто падает духом. На мгновение приоткрылась завеса над жутким стрессом, сопутствующим статусу наследника Августа. Две недели спустя, 17 сентября, давление ещё больше возросло. Решение Сената подтвердить божественность покойного принцепса означало, что Тиберий, как и Август, стал divi filius, «сыном бога». Повышение, кажущееся блестящим, конечно, но не обязательно пошедшее ему на пользу. Хотя Овидий, уже достаточно отчаявшийся, чтобы попытаться что-то сделать, вскоре будет восхвалять Тиберия с далеких берегов Черного моря, называя его «равным по доблести своему отцу»2, такая похвала была фальшивой, льстивой, смущающей. Никто не мог сравниться с Августом. Он спас Республику, спас римский народ. Тиберий, как и все остальные, вырос в его тени – и все это знали. Шаблон того, что значило быть императором, «императором», был неумолимо задан. Даже мертвый Август продолжал задавать стандарты. Лежа на смертном одре, он требовал аплодисментов за свою игру в «комедии жизни»3; но его наследник, никогда не отличавшийся хорошим актером, теперь был вынужден взять на себя роль самого Августа. Оказавшись в ловушке декораций, созданных не им самим, новый принцепс не имел иного выбора, кроме как играть роль, уже написанную для него богом. Чем больше Тиберий Юлий Цезарь претендовал на наследство своего приемного отца, тем меньше он мог быть самим собой.

«Только обожествленный Август обладал силой духа, чтобы справиться с бременем своих обязанностей».4 Обращаясь к Сенату после подтверждения того, что покойный принцепс действительно вознёсся на небеса, Тиберий говорил прямо. Ему было за пятьдесят. Зрение ухудшалось. Не могло быть и речи о том, чтобы он последовал приглашению и принял титул «Август». Тиберий сообщил своим коллегам-сенаторам, что предпочёл бы уйти в отставку и жить как частное лицо. Пусть вершит дело Сенат. Очевидно, это была попытка сыграть в ту же игру, которую Август, скрывая своё господство за показной скромностью, всегда с таким блестящим эффектом использовал, – но было и кое-что ещё. Угнетённый обязанностью растворить свою личность в личности того, кого только что провозгласили богом, Тиберий предпринимал последнюю, отчаянную попытку стать самим собой.

В конце концов, в душе он оставался тем, кем был всегда: аристократом среди аристократов, и гордился этим. Умирающий Август, после своего последнего разговора с Тиберием, как говорят, выразил жалость к массам, обречённым «быть перемолотыми между такими безжалостными челюстями». Идеалы, с которыми отождествлял себя новый принцепс, были идеалами его предков из праведных, первобытных времён Республики: Клавдиев, которые в конфликте между аристократией и плебсом решительно отстаивали интересы своего класса. В своём первом политическом заявлении Сенату Тиберий намеревался представить меру, которую не подумали бы даже самые реакционные из них. Несколькими десятилетиями ранее, на Поле, старые деревянные избирательные участки, где римский народ всё ещё собирался для выборов своих консулов, были полностью переделаны. То, что изначально называлось «овчарней», благодаря спонсорству Агриппы, теперь представляло собой комплекс мраморных портиков и колоннад: Септу. Она сияла так великолепно, что выборы в ней казались напрасными. Поскольку избиратели центуриатных комиций собирались лишь нерегулярно, комплекс стал одним из главных мест в Риме для празднеств и роскошного шопинга. Теперь, в своем обращении к Сенату, Тиберий сделал последний, логичный шаг. Выборы в Септе, объявил он, прекращаются. Центуриатные комиции больше не будут собираться для голосования за магистратов. Отныне борьба за консульство будет ограничиваться зданием Сената. Почему плебсу, такому шумному и вульгарному, следует доверять ответственность, которая по праву принадлежит высшим слоям общества? Только сенаторам, этим хранителям всего лучшего и благороднейшего, что было в Республике, разрешалось осуществлять эту власть. Казалось, вековая мечта римских консерваторов всех времен наконец-то сбылась. «Низшие сословия, не пресмыкаясь перед высшими, должны были их уважать; сильные, не презирая низших, должны были держать их в подчинении».6

Можно было бы подумать, что это манифест, рассчитанный на то, чтобы воодушевить Сенат. Тиберий, однако, делал ставку на две взаимоисключающие фантазии: что сенаторы окажутся достойными возложенной на них огромной ответственности; и что они добровольно и без принуждения сделают это, признав его принцепсом. Три четверти века назад, вернувшись домой с триумфом после умиротворения Востока, Помпей питал схожую надежду: что Сенат признает свой долг перед Республикой, добровольно исполнив его слова. Задача решения этой конкретной задачи способствовала развязыванию гражданской войны и окончательному господству Августа; теперь же, когда сенаторы слушали Тиберия в ошеломленном молчании, это привело лишь к неловкому ерзанию. Тонкость его желания была слишком запутанной, чтобы их распутать. То, что они должны были отказаться от привычки подчиняться самодержцу и вернуть себе исконные свободы, а затем лишь продемонстрировать свои принципы, провозгласив его принцепсом, – вот парадокс, который мало кто из них мог постичь. Чем больше Тиберий настаивал на главенстве Сената, тем больше Сенат настаивал на его главенстве. Они понимали – или, скорее, думали, что понимают – правила игры. «Доколе, о Цезарь, ты будешь терпеть, чтобы Республика оставалась без главы?»7

И действительно, к вечеру 17-го числа долгое, изнурительное и напряжённое заседание подошло к предрешённому концу. Тиберий, разочарованный попытками выйти из тени Августа, неохотно принял если не главенство, навязываемое ему Сенатом, то, по крайней мере, то, что он больше не будет от него отказываться. Однако и сенаторы, ошеломлённые начинающимся осознанием того, что его нерешительность была не просто показной, остались в растерянности. Гениальность Августа заключалась в умении скрывать компромиссы, противоречия, лицемерие своего режима. Но Тиберий, терзаемый презрением к себе, не обладал способностью успокаивать своих коллег-сенаторов. Он слишком долго находился вдали от Рима – на Родосе, Балканах и в Германии – чтобы хоть как-то инстинктивно контролировать их различные фракции и клики. Август, чувствительный к этой проблеме, попытался смягчить её незадолго до своей смерти, формально «передав Сенат Тиберию»8 – подобно тому, как обеспокоенный родитель заботится о своих сыновьях. Однако, когда новому принцепсу напомнили об этом и настоятельно призвали принять титул «Отца Отечества», это лишь усугубило его смущение. Как основополагающее утверждение нового порядка, что верховенство первого гражданина Рима не эквивалентно главенству монарха, могло пережить столь вопиющую передачу титула? Неудивительно, что Тиберий отверг это предложение. В конце концов, если бы новый принцепс просто последовал призыву Сената и признал, что «он унаследовал положение своего отца»9, то фасаду свободной республики был бы нанесён катастрофический ущерб – возможно, безвозвратный.

Тем не менее, цена, заплаченная Тиберием, была непосильной. Принципиальность, неловкость в манерах, лицемерие были для него далеко не так естественны, как для Августа. В результате, как ни парадоксально, он стал выглядеть ещё более лицемерным. «В своих речах он никогда не выражал своих истинных желаний, а когда выражал желание чего-либо, неизменно имел это в виду. Его слова всегда выражали противоположное его истинной цели».10 Обвинительный, но не лишенный оснований вердикт. Замешательство, которое испытывали сенаторы, пытаясь постичь загадочное молчание Тиберия, его мускулистые иносказательные речи, было естественным отражением мучительной совести самого принцепса. Каким бы искренним ни было его уважение к почтенной сенатской традиции свободы слова, каким бы неизменным ни было его почтение к консулам, вставая при их приближении, была одна традиция, которую он не хотел, не мог соблюдать. Тиберий, ведший своих сограждан в бой с двадцати с небольшим лет, десятилетиями наблюдал, как они скалят зубы и выпускают когти. Он знал, какое молоко впитал младенец Ромул. Вести за собой римский народ, как он заявлял, – значит «держать волка за уши». Поэтому он не собирался рисковать. Ещё до того, как он успел лишить центуриатные комиции права голоса, он уже попрал другую бережно хранимую традицию. Прибыв в Рим с телом Августа, он сделал это в сопровождении большой свиты. В здании Сената, на Форуме, во всех различных местах, посвящённых исконному праву римского народа выражать свою волю так, как ему заблагорассудится, раздавался грохот калиги и подкованных гвоздями военных сапог. В померии или нет, повсюду можно было увидеть копья и мечи.

Правда, во многих из этих орудий присутствовало нечто от костюмированной драмы, отголосок ушедшей эпохи, напоминающий о парадном строе. Гвардейцы, сопровождавшие императора на улицах Рима, щеголяли оружием, напоминавшим о временах Помпея и Юлия Цезаря. Они также старались носить гражданскую одежду. Новаторство, сочетающееся с наследием, а угроза – с уверенностью: здесь, несомненно, чувствовался след Августа. Почти полвека назад, во время его героической защиты римского народа от Клеопатры, его, как и положено любому магистрату в походе, охраняла cohors praetoria – «командирское подразделение». Вместо того чтобы расформировать его по возвращении из Египта, как того требовала традиция, он тайно сохранил его. Хотя он разместил часть преторианцев за пределами Рима, другие были расквартированы в различных неприметных местах в самом городе. Ко 2 г. до н. э. римский народ настолько привык к этим гвардейцам, что Август счёл возможным формализовать их существование. Возможно, под влиянием потрясения, вызванного падением дочери, он учредил официальное командование.12 Очевидно, сенатору не могло быть и речи о том, чтобы доверить столь деликатную задачу, поэтому Август назначил двух всадников. Ни он, ни Тиберий, конечно, никогда бы не признались в этом открыто, но оба, готовясь к передаче власти, понимали, что залогом безопасности Рима теперь является лояльность преторианцев.