Или, возможно, нет. В конце концов, паранойя сама по себе была своего рода отравлением. Сплетни и клевета – яды разума. Если Ливия действительно была тем, кем казалась, появляясь в своей столе перед римским народом, – благочестивой, верной мужу, воплощением Справедливости и Мира, – то очернение её имени было преступлением столь же чудовищным, как и те, в которых её обвиняли критики. Если трезвые добродетели самой Ливии были выданы за лицемерие, то то же самое можно сказать и о добродетелях Августейшей Семьи в целом. Внешний блеск её святости, отнюдь не служащий образцом традиционных римских ценностей, оказался бы фальшивкой, разъеденной изнутри смертоносными и деспотическими страстями. Очевидно, что с ослабленным семидесятилетним Августом и с зависевшим от надёжного и мирного наследования, такая перспектива была за гранью возможного.

«Не возмущайся без причины, если кто-нибудь отзовётся обо мне дурно»114: так однажды посоветовал Тиберию принцепс. Теперь, в старости, он сам начал проявлять нетерпение к собственным советам. Как бы ни были древними традиции ругани в городе, как бы разрушительно он сам ни эксплуатировал их в юности, как он мог ответственно позволить им поставить под угрозу стабильность государства? Безопасность римского народа, как Август осознал на старости лет, была важнее любого права на свободу слова. Овидий уже был отправлен в изгнание. Затем, «наложив беспрецедентное наказание на литературу»115, принцепс приговорил к сожжению экземпляров подрывной истории гражданских войн, написанной юристом по имени Тит Лабиен – приговор был настолько сокрушительным для автора, что в знак протеста он покончил с собой. Наконец, в благотворном проявлении новых ограничений, которые должны были быть установлены для клеветы, второй юрист, остроумный и язвительный оратор по имени Кассий Север, был сослан на Крит за преступление, заключавшееся в умалении maiestas, «величия» римского народа. Здесь, для тех, кто заботился о сохранении традиционных свобод своего города, был создан леденящий и зловещий прецедент. Обвинение в maiestas, как его обычно называли, давно применялось к изменническим действиям – но никогда ранее к словам. Однако, по сути, именно за это преступление был осужден Север: «клевета в оскорбительных сочинениях на выдающихся мужчин и женщин». Вопрос о том, какое наказание может быть назначено за клевету на самых выдающихся из них – мужчин и женщин Августейшей Семьи, – оставался неясным.

С тех пор, как боги, сжалившись над римским народом, даровали ему мир, дарованный Августом, pax Augusta117, мир пребывал в тени того, что могло произойти после смерти Принцепса. К 13 г. н. э., когда Тиберий был официально наделен Сенатом полномочиями, эквивалентными полномочиям его приемного отца, казалось, что ответ был дан окончательно. Каковы бы ни были личные сомнения Тиберия, теперь, когда бремя ответственности было возложено на его плечи как Судьбой, так и Августом, от них нельзя было уклоняться. Тем не менее, двойственность его положения продолжала мерцать и отбрасывать свою тень. Даже будучи официально назначенным коллегой Принцепса, Тиберий не мог быть объявлен его преемником – ведь Рим, конечно же, не был монархией, а его Первый Гражданин – царем. Режим, созданный Августом, был сформирован по его собственным контурам, и только по его. То, что Тиберий мог похвастаться самым знатным происхождением в Риме; то, что он был величайшим полководцем своего города; то, что он начал продвигать своих друзей и соратников на ключевые провинциальные должности: одних этих преимуществ было недостаточно, чтобы обеспечить ему абсолютное главенство. Только втиснувшись и втиснувшись в рамки правления, выкованного Принцепсом, он мог надеяться добиться этого и обеспечить Риму и всему миру мир. Его собственной идентичности было недостаточно. У него не было иного выбора, кроме как подчинить её идентичности Августа. Его авторитет никогда не перестанет основываться на его отношениях с Принцепсом – и с матерью. Так же, как злобные сплетни об Августейшей Семье подрывали фундамент, на котором она покоилась, так и заверения в отсутствии каких-либо секретов, отсутствии негласного соперничества служили бы её укреплению. Дом Цезаря должен был быть вне подозрений.

Однако в таком городе, как Рим, недостаточно было просто опереться на одного-двух адвокатов и полагать, что таким образом можно пресечь сплетни. Каким бы прочным ни казалось положение Тиберия, сторонники дочери Августа не забывали, что у принцепса был второй наследник мужского пола: его внук. Хотя Агриппа Постум был приговорён к тюремному заключению, он был жив и здоров. Несмотря на всю жестокость, проявленную Августом при отправке его на далёкий и бесплодный остров, его казнь явно была перебором. Верные Юлии и её детям неизбежно хранили его в своих сердцах, подозревая в Ливии худшее. Официально сообщалось, что с Агриппой было что-то не так: он был жесток, свиреп, одержим рыбной ловлей. Однако подобные странности, даже если они были точно описаны, не обязательно должны были привести к изгнанию. Был ещё один член семьи Августа, того же поколения, что и Агриппа, чьи недуги, пожалуй, были ещё большим позором. В 10 г. до н. э., в тот же день, когда Друз открывал алтарь Августа в Лионе, его жена Антония родила второго сына. Тиберий Клавдий Друз, как назвали мальчика, представлял собой унизительный контраст с лихим Германиком: «творение природы, лишь наполовину завершенное»118, как с горечью выразилась Антония. Он дёргался и трясся; он волочил правую ногу; когда говорил, то лаял едва внятно, словно какой-то морской зверь, а когда злился, пускал слюни и брызгал соплями. То, что эти недостатки не мешали Клавдию проявлять выдающийся интеллектуальный склад ума, вряд ли имело значение. Поскольку у него явно не было никаких шансов когда-либо получить магистратуры и командование, подобающие его происхождению, Август и Ливия решили навсегда отстранить его от общественной жизни. Чего они не сделали, так это не отправили его из Рима под вооружённой охраной. Даже когда, следуя по стопам Тита Лабиена, Клавдий занялся историей восхождения Августа к власти, Ливия, увидев этот смертельно опасный и подрывной выбор темы исследования, лишь постаралась замять этот вопрос. «Дать откровенный и правдивый рассказ, — прямо сказала она внуку, — это не выход»119 — и на этом всё и закончилось. Агриппе бы очень повезло.

Спустя год после предоставления Тиберию полномочий, эквивалентных полномочиям Августа, слухи продолжали распространяться. Сообщалось, что Агриппа во время своих припадков проклинал Ливию, оскорбительно называя её «мачехой»;120 также сообщалось, что Август, наконец осознав козни жены, тайно отправился в Планазию, где обнял внука и разрыдался. «Они выказали друг другу такие знаки внимания, — гласила сплетня, — что молодой человек, похоже, был возвращен в дом деда».121 Однако вирусный характер этих заявлений лишь подчёркивал то, в признании чего никто не был заинтересован: в какой степени, после сорока с лишним лет главенства Августа, решения, жизненно важные для будущего римского народа, теперь были скрыты от их глаз.

Конечно, когда принцепс с Ливией и его свитой переправился с материка летом 14 г. н. э., он направился не на Планазию, а на Капри. Расположенный подобно драгоценному камню в Неаполитанском заливе, удобно расположенный недалеко от сверкающего множества удобств, окаймляющих дугу итальянского берега, но достаточно удаленный, чтобы обеспечить ему настоящее уединение, он был любимой резиденцией принцепса. Здесь, несмотря на сильный приступ диареи, он развлекал себя, устраивая пиры и раздавая подарки разным подросткам; а затем, через четыре дня, вернулся на материк. С ним отправился Тиберий, который направлялся дальше на Балканы, чтобы там «мирно упрочить то, что он завоевал на войне»122; и они оба, высадившись в Неаполе, вернулись на Аппиеву дорогу и продолжили путь в Самний. Только в Беневенте, столице региона, они окончательно расстались. Август, все еще с Ливией рядом, повернулся и отправился обратно в Рим. Однако желудок его все еще беспокоил, и, покинув Самний, он почувствовал себя настолько плохо, что был вынужден прервать путешествие и слег. По зловещему совпадению, старое семейное поместье, где он оказался, оказалось тем самым, где семьдесят два года назад умер его отец: знак достаточно зловещий, чтобы побудить Тиберия срочно вызвать его к себе. Мнения о том, что произошло дальше, разделились. Одни говорили, что Тиберий прибыл слишком поздно; другие – что он прибыл как раз вовремя, чтобы умирающий Август успел обнять его «и пожелать ему продолжения их совместной работы».123 Но одно было несомненно. Когда Август испускал дух, он обратился именно к жене. Поцелуй – и затем его последние слова: «Помни наш союз, Ливия, пока ты жива – и прощай».124

Роковой момент, которого долго ждали и боялись, наконец настал. Ливия, по крайней мере, была к нему хорошо подготовлена. Вилла и прилегающие улицы уже были оцеплены её стражей. Лишь когда всё было готово к перевозке тела в Рим, весть о смерти её мужа наконец достигла мира. В сопровождении ликторов, одетых в тёмно-чёрные одежды, император Цезарь Август отправился в последний путь, спасаясь от палящего летнего солнца. Всадники и советники из городов, расположенных вдоль Аппиевой дороги, сопровождали его с факелами; так же шли Тиберий и Ливия. Им потребовалось две недели, чтобы добраться до Рима; и в какой-то момент этих двух недель, между отправлением кортежа из виллы, где скончался Август, и его окончательным прибытием в его дом на Палатине, навстречу процессии на бешеной скорости выскочил центурион. Осадив коня и спрыгнув с седла, он потребовал, чтобы его привели к Цезарю. Подведенный к Тиберию, запыленный дорожной пылью офицер отдал ему честь. «Исполнено то, что вы приказали», — отрывисто объявил центурион. «Агриппа Постум мертв». Тиберий, нахмурившись, изобразил полное изумление. «Но я не отдавал такого приказа!» Затем последовала пауза. «Это должно быть рассмотрено в Сенате».125

Он говорил как тот, кем был на самом деле: аристократ, преданный традициям своего класса. Естественно, столкнувшись с таким тяжким и непредвиденным преступлением, как убийство внука Августа, он считал само собой разумеющимся своим долгом сообщить об этом Сенату. В конце концов, именно этим и был Рим. Среди его приближенных, однако, царил ужас. Один из них, узнав о намерениях Тиберия, немедленно предупредил Ливию. «Домашние тайны, – предупредил он её, – и советы друзей, и помощь, оказанная службами безопасности, – всё это должно быть засекречено».126 Советы, в которых она, конечно, едва ли нуждалась. Она лучше, чем кто-либо, знала, что поставлено на карту. Приказ казнить внука Цезаря мог исходить только сверху: от Августа, от Тиберия – или от неё самой. Поскольку Август никогда не казнил никого из своих родственников, а удивление Тиберия известием с Планазии было очевидным, у Ливии были все основания скрыть преступление от расследования сенатом. Одно слово на ухо сыну, и всё дело было закрыто. По прибытии похоронного кортежа в Рим о казни Агриппы Постума не было сказано ни слова. «Сокрытие фактов обеспечило молчание по этому вопросу».127

Когда завещание Августа было официально раскрыто и зачитано в Сенате, оно в ужасных выражениях подтвердило лишение его наследства. «Поскольку жестокая судьба отняла у меня моих сыновей, Гая и Луция, пусть моим наследником будет Тиберий». Ливия торжествовала. Долг перед её предками Клавдиями был полностью уплачен. Этот момент, как и подобает женщине с такой бесконечной противоречивостью, был отмечен парадоксом. Завещанием её мужа было постановлено даровать ей титул Августы и посмертно усыновить её как свою дочь. Ливия стала Юлианкой.

В день похорон мужа Юлия Августа – как её теперь официально звали – сопровождала его тело от Палатина до Форума, где Тиберий и её внук Друз произнесли надгробные речи. Затем, пройдя небольшое расстояние до места погребения, она в почтительном молчании наблюдала, как сенаторы подняли тело на хворост. Огонь разгорелся; пламя начало лизать; орёл был выпущен и взмыл в небо. Позже, сенатору, который утверждал, что видел, как дух Августа подобным же образом поднимался с погребального костра и возносился на небеса, Ливия сделала огромное пожертвование. Деньги были потрачены не зря. Когда сенат собрался в первый раз через неделю после похорон, 17 сентября, это было сделано для того, чтобы подтвердить, что покойный принцепс действительно заслуживает почитания как бог. Его жена была назначена его жрицей. Это было беспрецедентно в городе, где все жреческие должности, за исключением жречества Весты, были монополизированы мужчинами. Удивительно, но Ливии даже дали ликтора.

После сожжения тела Августа пепел вскоре рассеялся, и хотя остатки костра продолжали тлеть ещё четыре дня, благочестивая и исполнительная Августа смогла на пятый день своего бдения собрать его кости и поместить их в близлежащий мавзолей, подготовленный для этой цели более сорока лет назад. Однако второй пепел было не так легко развеять. То, что Рим после казни Агриппы Постума вновь стал городом, где убийство могло стать манёвром в великой игре династического возвышения, было фактом, не менее верным, чем слишком опасным, чтобы его признавать. Уже тогда, когда Тиберий готовился взвалить на себя бремя правления, завещанное ему его обожествлённым предшественником, его правление кануло в тень. «Казнь Агриппы Постума была первым преступлением, совершённым при новом принцепсе». Что, естественно, наводило на зловещий вопрос: сколько же ещё таких преступлений будет?

*

*1 Или, возможно, он получил внутренние повреждения. «Он умер по пути к Рейну от какой-то болезни», — такова содержательная версия произошедшего, изложенная Дионом (55.1.4).

*2 Со временем, примерно через столетие облагораживания, он превратился в центр городской книжной торговли.

*3 Возьмём, к примеру, арку, построенную в Тицине на севере Италии (современная Павия) в 7 или 8 г. н. э., где десять статуй прославляли Августейшую семью, включая мёртвых Гая и Луция. Их младший брат был примечателен лишь своим отсутствием.