Это пристальное, почти невротическое внимание к деталям, хотя и не принесло ему решающих побед, было достаточным, чтобы обеспечить ему более ограниченную цель. У германцев не осталось никаких сомнений относительно способности римской военной машины к самовосстановлению. Спустя три года после засады в Тевтобургском перевале легионы снова двинулись по Германии. Тиберий, избежавший всех устроенных ему засад и даже переживший покушение, мог быть вполне доволен своими усилиями. Галлия и Рейн были в безопасности. Варварские орды всё же не обрушатся на Италию.

«Единственная защита римского народа»96 достигла всего, на что он был способен. «Бдительность одного человека, и только одного», как выразился Август, «спасла наши дела от краха»97. В 12 г. н. э., с окончанием сезона военных действий и возвращением легионов на базы на Рейне, Тиберий наконец сложил с себя командование и вернулся в Рим. Там всю осень стояла ужасная погода: черное небо и нескончаемые дожди. Однако внезапно утром 23 октября тучи рассеялись, и яркое солнце начало сушить улицы, где толпы людей собрались, чтобы приветствовать триумф Тиберия. Единственными дождями в этот день были лепестки роз. Ярко сиял парад захваченного оружия и доспехов, ошейники, надетые на шеи скованных пленников, знамена, носимые в торжественной процессии. Золотые трофеи, освещённые солнцем, золотили мрамор зданий Форума своими отблесками, а изящно украшенные изображения, сделанные из серебра и вознесённые перед колесницей Тиберия, символизировали для римского народа многочисленные победы, одержанные им ради него. «Варварские города, разрушенные стены, побеждённые жители. Реки и горы, битвы в дремучих лесах».98

И всё же, несмотря на весь шум и зрелищность, чего-то не хватало. Легкая тень недовольства, подобная той, что так часто испытывал Тиберий, омрачала его великий момент. Толпы праздновали не стабилизацию обстановки за Рейном, а умиротворение Балкан. Его внушительное достижение в защите римского народа от набегов варваров, каким бы неприглядным оно ни было, осталось без приветствия. Его сограждане, большинство из которых никогда в жизни не нюхали сырой древесины недавно построенного частокола, не говоря уже о зловонии германского болота, находили мало интересного в утомительных подробностях пограничной службы. Им нужны были доказательства отваги и мужества – качества, которые Тиберий никогда не любил выставлять напоказ. Добродетели, которые он ценил, были куда более древними, качествами римского народа в его наиболее героическом и благородном проявлении: долг, решимость, самодисциплина. Разъезжая в своей колеснице по улицам Рима, с суровым лицом и суровой шеей, он презирал подыгрывать публике. Зрителям, желавшим порадовать публику, приходилось искать кого-то другого, и идеальный идол, как оказалось, был под рукой.

Среди боевых почестей, выставленных напоказ в триумфе Тиберия, некоторые были перечислены как принадлежащие второму и в целом более лихому полководцу: Германику. То, что выходки молодого человека часто были чреваты катастрофой и не раз требовали выручать его дядей, не имело значения для большинства. Важны были его приветливость, его стиль, его свежее лицо, его динамичная внешность. Действительно, Германик так стремился выглядеть наилучшим образом, что приложил невероятные усилия, чтобы накачать свои от природы тщедушные икры. Тщеславие такого рода было частью его наследства. Сын его отца, Германик, также носил печать деда еще более прославленного и харизматичного, чем Друз: ведь его матерью была Антония Младшая, дочь Марка Антония от Октавии. «На войне или в мире, ты – цвет нашего молодого поколения». 99 Тиберий, суровый человек традиций, не находил времени для подобных бесстыдных излияний, но римский народ, после краткого, но сильного увлечения Гаем, оставался в плену культа молодости. Теперь, в лице обаятельного Германика, у них появился новый покоритель сердец. Тиберий, по сравнению с ним, едва ли мог не показаться человеком, вышедшим из моды.

И всё же он оказался в двойной ловушке. Несмотря на свой возраст и многолетнюю службу Риму, он юридически оставался зависимым, подчинённым patria potestas Августа. Авторитет отца, человека, столь преданного ценностям своего класса, как Тиберий, нелегко было оспорить. Те же идеалы, которые всю жизнь вдохновляли его республиканское презрение к монархии, также болезненно осознавали его долг перед принцепсом как сына. В другую эпоху происхождение Тиберия и его многочисленные боевые почести в совокупности принесли бы ему то, чего Клавдии всегда жаждали больше всего: первенство среди равных. Но не сейчас. Первенство перешло бы к нему только по праву наследования. Тиберий не мог этого изменить. Его преданность Августу была не просто преданностью отцу, но и спасителю Рима. Как ни унизительно было, что его собственные заслуги имели меньшее значение в городских делах, чем благосклонность стареющего самодержца, принцепс был слишком многим обязан, чтобы позволить ему поддаться негодованию. Та же благодарность, что вызывала у Тиберия чувство глубокого унижения, пересилила и его. Загнанный в ловушку презираемой им роли, он сам лишь упрочил свои позиции в качестве пленника.

Однако долг был не только перед Августом. «Я повиновалась родителям. Я уступала их власти. Справедливой или несправедливой и суровой, они всегда находили меня послушной и покладистой».100 Мать была не меньшей хранительницей суровых традиций римской элиты, чем отец; и Ливия, на протяжении полувека постоянная и доверенная спутница своего мужа, была ничем иным, как образцом матриархальной строгости. За все годы своего брака она ни разу не подводила Августа. Вынужденная служить ему одновременно как образец домашней добродетели и как Romana princeps,101 «первая леди Рима», она проявила талант к квадратуре круга, который «соперничал с тонкостью ее мужа».102 Когда Ливия присутствовала на жертвоприношении, она была в своей домотканой столе, скромно натянутой на голову; Когда она садилась за свой ткацкий станок, её волосы были уложены в такой показной простоте, что фрейлины по всей империи шептались ей с благодарностью за то, что она делала их à la mode. Теперь, когда Ливии исполнилось семьдесят, никто не мог усомниться в её суровой целомудренности или упрекнуть её в поведении, не соответствующем её положению. Август был не единственным, кому повезло в отношениях с таким образцом. Герой войны такого почтенного рода, каким стремился стать Тиберий, практически обязан был иметь добродетельную мать. Образец нравственности Ливии не менее соответствовал идеалам её семьи, чем образ её сына. «Её поведение», – как вынуждены были признать даже те, кто относился к ней с подозрением, – «было определённо старомодным».103

Что лишь усиливало подозрения тех, кто ей не доверял. Конечно же, все благоразумные граждане считали само собой разумеющимся, что женщины не должны совать свой нос в государственные дела: «Какое было бы ужасное дело, если бы они захватили то, что по праву принадлежит исключительно мужчинам: сенат, армию, магистратуры!»104 Август, консервативный во всём, кроме собственной жажды власти, естественно, согласился – и Ливия это знала. Однако осуществление власти в государстве, где верховенство первого гражданина давно перестало зависеть от формального положения, было омрачено амбивалентностью. Власть, выходя за рамки своих древних границ, начала развиваться и видоизменяться. Хотя Ливия не имела формального ранга, её привилегии были настолько велики, что затмевали многих сенаторов. Правовой иммунитет от оскорблений, эта традиционная прерогатива трибуна, был у неё ещё со времён триумвирата. Она также пользовалась, благодаря серии указов, изданных её мужем, совершенно исключительной финансовой независимостью. Что было особенно удобно, в городе, где повозки традиционно были запрещены, она имела право разъезжать в карпентуме – роскошно украшенном двухколёсном экипаже, которым традиционно могли пользоваться только самые высокопоставленные жрецы. Римский народ, бдительный к тонким маркерам статуса, указывающим на достойного покровителя, не нуждался в ком-то, кто мог бы связать воедино все точки. Они знали, что у них есть в Ливии. Женщина, украшенная чудесными белыми цыплятами и лавровыми ветвями, чьё имя красовалось над входом во многие отреставрированные святилища, «единственная, удостоившаяся разделить небесное ложе Цезаря»105 – вот воплощение редкой и внушающей благоговение силы. Власть, исходившая от неё, была подобна благоуханию: богатому, дорогому, редкому. По всему римскому миру её имя стало ассоциироваться со сверхъестественным проявлением величия её мужа, его гением, – они были объединены в именах на алтарях, в серебряных статуях, в резных изображениях змей. Удерживать женщину на месте – одно, а богиню – совсем другое. Тем не менее, те, кто обращался к Ливии за помощью, как правило, делали это не только со страхом, но и с надеждой. «Только когда она спасает людей от опасности или наделяет их почестями, она проявляет свою силу».106

Утешение, которое – как прекрасно понимала сама Ливия, близкая и проницательная – могло как взбудоражить, так и заглушить сплетни. Она знала свой город и знала, как непрестанно по его улицам струятся потоки слухов и клеветы. Даже похвала могла стать источником неприятностей. Когда Овидий, оторванный от реальности и отчаявшийся, публично призвал жену просить «Первую леди»107 о его освобождении, Палатин молчал оглушительно. Открыто намекать на влияние Ливии на мужа, подразумевать, что решения могут приниматься по велению женщины, представлять коридоры или спальни как арену власти – всё это было оскорблением как для принцепса, так и для его жены. Здание Сената, как и прежде, оставалось единственной подходящей площадкой для обсуждения государственных дел. Август был настолько чувствителен к обвинению в том, что женские шепотки могут повлиять на него сильнее, чем речи консула, что приказал вести ежедневный учет всех действий своего дома. «Ничего не говорите и не делайте ничего, что вы не хотели бы видеть записанным открыто»108 – так посоветовал Август Юлии и ее дочерям. Две из них проигнорировали предупреждение и заплатили ужасную цену. Ливию же принцепс такого предупреждения не давал. В этом не было необходимости. Август достаточно хорошо знал благоразумие своей жены, чтобы знать, что на него можно положиться. Тем не менее, для всех в Риме, одержимых деяниями Августейшей Семьи, это наводило на интригующий вопрос. Неужели пятно открытого скандала не коснулось Ливии потому, что она действительно была вне подозрений, – или же потому, что она была так глубоко погружена во все свои интриги?

Мать Тиберия, она стала также и мачехой. Конечно, не для нее были публичные удары грома, обрушенные на Юлию ее разгневанным мужем. Это была Ливия, когда ее опальную падчерицу перевели с тюремного острова Пандатерия в Регий, который услужливо прикомандировал ей несколько рабов;109 также Ливия, когда собственная дочь Юлии была изгнана, вмешалась с финансовой поддержкой. Однако не все были убеждены этими проявлениями филантропии. «Несмотря на всю жалость, которую Ливия старалась выставить своих сводных родственников в их разорении, она упорно трудилась, пока у них все шло хорошо, чтобы нанести им удар в спину».110 Таково, во всяком случае, было обвинение. Доказательства этому, хотя и косвенные, показались многим убедительными. Мачех в Риме широко считались зловредными. В городе, который долгое время рассматривал брак как маневр в борьбе за династическое преимущество, это, пожалуй, было вполне ожидаемо. То, что Ливия, имея в постели самого могущественного мужчину мира, стремилась повысить ожидания своего сына, вряд ли стало откровением. Будучи дважды Клавдией, она никогда не забывала о своем долге перед своим несравненным происхождением. Хотя она была сдержанна и осторожна во всем, гордость за свое происхождение была одной из эмоций, которую она не стеснялась скрывать. Совсем рядом с Римом, с видом на одну из городских магистралей, древний храм, восстановленный Ливией, возвещал об этом миру. Там, высеченное на огромном фризе, появилось ее имя, великолепно возвышающееся над движением.111 «Жена Цезаря Августа» — так она себя описывала. Поразительно, однако, что этот эпитет шел вторым после другого: «Дочь Друза». Для такой женщины, как Ливия, настойчивое воспитание детей было не преступлением, а священной обязанностью.

Но насколько далеко она была готова зайти? Многие, размышляя о том, как сильно пострадала от катастрофы семья Августа, подозревали её в гнусной игре. Падение Юлии и её дочери было не единственными бедствиями, повлиявшими на планы Августа на будущее. С 29 г. до н. э., когда Тиберий, восседая в триумфальной колеснице отчима, стоял по левую руку от Метелла, принцепс нес множество потерь. Снова и снова его наследники умирали при загадочных обстоятельствах. Почти каждый Юлиан, препятствовавший сыну Ливии в наследовании, отступал. Марцелл, Луций, Гай – все они исчезли. Не существовало достаточных улик, чтобы возложить вину за их смерть на Ливию, но те, кто подозревал её в этом, видели в этом именно её дьявольскую хитрость. Убийство, не оставляющее следов, было, как известно, muliebris fraus,112 «женским промыслом». Убийцы Юлия Цезаря сразили свою жертву на открытом пространстве, нанося удары и рубящие удары клинками, оставляя тело, покрытое глубокими ранами; но когда человеку давали яд, он мог даже не осознавать, что его убивают. Не требовалось никакой грубой силы, чтобы подлить настойку в кубок с вином. Тонко и бесшумно яд действовал своей смертоносной магией. Учитывая отточенное лицемерие преступника, риск того, что её когда-либо кто-то тронет, был невелик. Только посасывая цитрон, экзотический фрукт из лесов далёкого Востока, жертва могла надеяться спастись – ибо не существовало более надёжного противоядия, чем его горький сок. «Это поможет, когда безжалостная мачеха отравит напитки, изгоняя темный яд из членов».113 Возможно, если бы Гай и Луций лучше снабжались мидийскими цитрусовыми, перспективы преемственности Тиберия были бы совсем иными.