Итак, на следующий день длинная колонна солдат, словно просыпающаяся змея, покинула свой ночной лагерь и двинулась в открытую местность. Слева от римлян возвышались холмы, поросшие дубами; справа – пышные луга и болота, усеянные заброшенными фермами и яркими полевыми цветами позднего лета. Нервные погонщики мулов, срывая пригоршни травы, начали набивать ею колокольчики, висящие на шеях вьючных животных, чтобы заглушить звон колокольчиков. Мудрая предосторожность. Нападения продолжались всякий раз, когда лес вдоль тропы становился гуще. Вар, однако, не стал преследовать нападавших. Варвары, призрачные воины, появлявшиеся из-за деревьев, чтобы метнуть оружие, прежде чем отступить и снова исчезнуть, могли затруднить, но не остановить продвижение колонны. После трёх дней непрерывных боёв легионеры лишь укрепились в своём глубоком презрении к германскому способу ведения войны. Несмотря на усталость и кровь, и несмотря на шлейф трупов, они знали, что по всем качествам, требуемым от солдата, будь то подготовка, снаряжение или дисциплина, они всё ещё неизмеримо превосходят его. Неудивительно, что повстанцы, не имея даже элементарной брони и вооружённые лишь грубо выкованным железом, отказались встать и сражаться. Вместо этого, словно насекомые, выползшие из неосушенного болота, они роились, жужжали и кусались.

На третий день марша болота справа от легионов, словно в насмешку над тлетворным характером противника, начали темнеть и разрастаться. Тем временем слева леса на холмах становились гуще. Дикие земли Германии никогда не казались столь дикими, а безопасность милитаризованной зоны с её лагерями, горячими банями и мощёными дорогами, ведущими во внешний мир, – столь заманчивой. Легионы двинулись дальше.

Начался дождь. Впереди, серый и тусклый сквозь морось, маячил лесистый отрог, выступающий из гряды холмов. Вместо того чтобы попытаться перебраться через него напрямую, легионеры повернули на север, следуя его изгибу. По пути они обнаружили, что болота смыкаются. Ручьи изрыли тропу, и грязь начала превращаться в трясину. Шлепая и скользя, легионеры двинулись дальше. Лишь на самом краю болот можно было найти хоть что-то похожее на твёрдую почву под ногами – но даже самые опытные солдаты не могли удержаться на тропинке, какой бы узкой и неровной она ни была, и сохранить строй колонны. В результате, чем дальше легионы продвигались вдоль подножия холма, тем больше они теряли порядок. Но худшее, однако, было впереди. Колонна, даже начав распадаться, продвигалась вдоль левого фланга не по естественным очертаниям холма, а по стенам, сложенным из полос дерна и увенчанным частоколом. Если бы кто-нибудь из легионеров остановился под проливным дождём и в хаосе наступления, чтобы изучить эти препятствия, то они бы заметили нечто поразительное в их конструкции: она несла на себе безошибочный отпечаток их собственных методов строительства. Что же делали здесь стены – и зачем кому-то, обученному римскому военному делу, понадобилось возводить их на краю варварского болота? Возможно, очевидный, единственный ответ начал доходить до некоторых ещё до того, как резкий, раскатистый боевой клич, которым славились германцы, внезапно прозвучал сквозь грохот дождя; до того, как смертоносный град копий начал кромсать ряды Вара по всей длине; до того, как резня стала всеобщей. Но к тому времени, конечно же, было слишком поздно.

Засада была тотальной. Легионерам казалось, будто из-за их валов вылезают чудовища, порожденные самим лесом и камнем, чтобы напасть на них, воя на варварских языках, тысячи и тысячи, орда, огромная за пределами того, что могло бы собрать одно племя. Однако времени на подведение итогов не было. Хаос в римской колонне был полным. Тела, пронзенные копьями, уже лежали на мелководье болота; теперь настала еще более смертоносная жатва. Мечи, рубящие и кромсающие легионеров, сеяли кровавое опустошение. Дезориентированные, ослепленные дождем, охваченные паникой, солдаты не имели никаких шансов занять боевые позиции. За считанные минуты их колонна была безвозвратно разбита. Груды мертвецов лежали вдоль покрасневшего берега. Раненые, чьи внутренности вываливались в грязь, а кости были сломаны, взывали о пощаде, но пощады не было, и нападавшие двигались среди них, пронзая копьями или дубинками умирающих, где бы они ни лежали. Вскоре по всему зловонному берегу варвары рассредоточились, охотясь за теми, кто остался в живых. Некоторые пытались бежать в болота, но там спасения не было, только сосать грязь среди тростника, пока нападавшие шли за ними. Один из знаменосцев, сорвав своего орла с шеста, завернул его в плащ и бросил с ним в кровавые болотные воды – но тщетно. И он, и его орёл, вместе с двумя другими знаменами, были схвачены. Тем временем те, кто шел в хвосте колонны, отчаянно бежали, но и их начали преследовать. Лишь немногим, прячась среди деревьев, словно зверям, удалось уйти от преследования. В остальном от армии, которую Вар вёл через Тевтобургский перевал, целых трёх дивизий самой грозной боевой силы на планете, не осталось никого. Резня была тотальной.

Сам Вар, отчаянно желая не попасть в плен, пал на меч. Другим офицерам повезло меньше. Вместо того чтобы расправиться с ними вместе с другими ранеными римлянами, победители окружили их живыми. Пленников мучило мрачное предчувствие грядущих ужасов. Все, кто служил в Германии, слышали рассказы о смертоносных ритуалах, которые местные жители проводили в своих болотах и рощах. Их боги были жадны до человеческой крови. Разнообразие придавало смерти особый вкус. Так и случилось. Некоторых пленников, спотыкающихся на мелководье болота, крепко связали и утопили там, где грязь была глубже всего; других увели в лес. Здесь, где собралось огромное количество варваров, эти офицеры, особенно хорошо разбиравшиеся в германских делах, получили наилучшую и последнюю возможность выяснить, что же случилось с их армией. Ни одно племя не могло бы собрать столько людей, сколько вырвалось из лесов над перевалом. Кто-то каким-то образом создал конфедерацию из известных своей сварливостью варваров. Однако возможности спросить напрямую не было. «Наконец-то, гадюка, ты перестал шипеть!»94 Так торжествующе воскликнул один немец пленному, которому он зашил рот, предварительно вырвав язык. Впрочем, те, чьи глаза не были выколоты, могли оглядеться вокруг, пока их тащили на смерть, и отметить одного варвара, который руководил ритуалами. Для офицеров, долго считавших его своим товарищем, его личность стала бы в тот ужасный день последним, смертельным потрясением. Когда им перерезали горло, или они задыхались на конце веревок, перекинутых через дерево, или стояли на коленях, ожидая, когда их головы отрубят ударом меча, они знали, что человеком, который уничтожил и их, и самые сокровенные амбиции императора Цезаря Августа, был знатный всадник римского народа Арминий.

Cherchez la Femme

Тиберий был крайне склонен к прыщам. Высокий, мускулистый и пропорционально сложенный, с пронзительным взглядом, который, как говорят, мог видеть в темноте, и с кефалью, который издавна считался законодателями моды на брови Клавдиев, он был, по всем меркам, красив – если не считать прыщей. Они внезапно покрывали его щеки буйной сыпью. Несмотря на свою красоту, он никак не мог избавиться от прыщей.

Даже блеск великого подвига мог оказаться запятнанным. Послужной список Тиберия Риму был на одном уровне с величайшими полководцами в истории города, и всё же его победы неоднократно омрачались внезапными неудачами. В 9 г. до н. э. его победы на Балканах были омрачены смертью его брата в Германии; в 6 г. н. э. череда его успехов в Германии была омрачена восстанием на Балканах. Теперь, в час его величайшего достижения, в Рим пришло известие о бедствии, превосходящем самые страшные кошмары города. Многочисленные празднества, запланированные в честь окончательного разгрома паннонских мятежников, были внезапно отменены. О триумфе не могло быть и речи, пока изрубленные остатки трёх легионов лежали на растерзание германским волкам и воронам. Римский народ предался трауру – но также и панике. Первобытный страх, который масштаб и размах их завоеваний лишь утихомирили, но не уничтожили, вспыхнул с новой силой: варвары нагрянули из глубин мрачного севера, вторглись в Италию, сокрушили их укрепления и залили город кровью. Сообщения о трёх огромных огненных столбах, поднимающихся над Альпами, не успокоили нервов, как и внезапное нашествие саранчи на саму столицу. Уверенность в непобедимости римлян, в которую сам римский народ почти поверил, уступила место среди многих граждан своей противоположности: отчаянной убеждённости в обречённости их империи.

Тревогу едва ли утихомирило явное беспокойство самого принцепса. Для человека, доверившего свою безопасность германским войскам, раскрытие предательства Арминия стало тяжёлым личным ударом. Его гвардию спешно перевели на несколько недоступных островов. Другие германцы, жившие в столице, независимо от их рода занятий, были высланы, а на улицах города было объявлено чрезвычайное положение. Тем временем, в доме, теперь благополучно очистённом от варваров, Август бродил, отказываясь стричься и бился головой о двери. Всю свою жизнь он с непревзойдённым мастерством умел играть с теневой зоной, таящейся между видимостью и реальностью: не только для того, чтобы скрыть свою власть перед согражданами, но и за пределами Рима, чтобы запугать всех, кто осмеливался усомниться в могуществе римлян. Волнение, которое он выдал в Сенате, когда ему сообщили о восстании в Паннонии, показало, насколько он был восприимчив к блефу; но теперь, после катастрофы в Германии, он оказался лицом к лицу с этим. Как его великое нововведение – создание постоянной армии – справилось с таким потрясением? Военная основа, на которой зиждилось римское превосходство, уже до предела испытанная в Паннонии, теперь оказалась пугающе шаткой. Двадцать восемь легионов служили гарнизоном империи – общая численность сократилась после одного дня резни на одну девятую. Удар по уверенности Августа не был неожиданным. Никогда не будучи в лучшей форме в военном кризисе, он непрестанно сотрясал Палатин, крича, бессилие и ярость смешивались в его криках: «Квинтилий Вар, верни мои легионы!»95

Конечно, тщетные молитвы. Вместо этого нужно было найти другой способ заполнить брешь. Мятеж на Балканах уже почти истощил людские резервы Рима. Теперь, когда вся северная граница была охвачена огнём, принцепсу не оставалось ничего другого, кроме как ввести меры, которые его долгое правление Республикой должно было отменить: призыв ветеранов из отставки, принудительный набор в армию, казни симулянтов. Во главе этой импровизированной северной армии, почти не отдохнувшей после суровых балканских войн, ехал единственный возможный кандидат на эту должность, человек Рима на случай кризиса, неутомимый до предела. Пятью годами ранее, прибыв в Германию, Тиберий был встречен теми, кто прежде служил под его началом, бурными проявлениями эмоций. Ветераны, знакомые с его кропотливым стилем полководчества, обступали его со слезами на глазах, выкрикивая боевые почести и приветствуя его возвращение. Теперь, когда вопли легионов Вара эхом отдавались в воображении каждого солдата, прибытие на Рейн генерала, прославившегося отказом рисковать жизнями своих людей бессмысленной демонстрацией мужества, было ещё более желанным. Кризис совершенно не требовал показухи.

Вместо этого отчаянно требовалось сокращение войск. Удар, нанесенный Арминием престижу и людским ресурсам Рима, был настолько сокрушителен, что теперь все к северу от Альп казалось под угрозой. Неуклонно, безжалостно, как всегда, Тиберий взялся за укрепление римской власти. Сначала Галлия, затем оборонительные сооружения вдоль Рейна были стабилизированы. Окруженные мощными частоколами и защищенные естественным рвом реки, огромные лагеря на западном берегу, десятилетиями служившие легионам в Германии зимними базами, оставались в безопасности. К востоку от Рейна все было по-другому. Там разрушительная огненная буря, разгоревшаяся после победы Арминия, сокрушила передовые базы римского наступления к Эльбе. Недостроенные города стояли заброшенными. Статуи Августа лежали разбитыми среди обломков и сорняков. Скелеты усеивали обугленные крепости. Удалось успешно эвакуировать лишь одну базу, но и она, как только спешное отступление было завершено, сгорела в огне. Как будто всей инфраструктуры оккупации и не существовало.

Знакомый с опасностями партизанской войны, Тиберий знал, что лучше не соваться в дикую глушь, не убедившись сначала в безопасности тыла. Хотя эта задача и была лишена драматизма, от этого она не стала менее важной. Более года Тиберий, как и следовало ожидать, ограничивался укреплением обороны Рейна. Военные базы были модернизированы; подразделения переведены из других провинций; призывники из Италии интегрированы в общее командование. К 11 г. н. э. восемь легионов стояли лагерем вдоль Рейна там, где раньше было всего пять, в то время как в Галлии почти не осталось лошадей. Только теперь Тиберий наконец отважился на дальний берег реки. Вылазки, как и ожидалось, носили карательный характер. Посевы и деревни сжигались. Военные дороги были очищены от крапивы. Зона вдоль всего восточного берега Рейна была защищена. Отсюда, если бы это подтвердило желание принцепса, можно было бы попытаться отвоевать Германию, но Тиберий не питал иллюзий относительно того, насколько сложным это станет. За Рейном опасность теперь подстерегала повсюду. Одна ошибка, одна неспособность уловить мелькнувшую тень на склоне холма или в глубине леса – и катастрофа могла быть полной. Никто, от низшего до высшего звания, не мог позволить себе потерять бдительность. Когда старший офицер послал отряд солдат через Рейн, чтобы сопровождать одного из своих бывших рабов на охоте, Тиберий был настолько разгневан, что немедленно лишил его командования. Ситуация была слишком напряженной для любого намёка на легкомыслие. Сам Тиберий, следуя своим проповедям, сводил обоз к минимуму, был доступен своим офицерам и днём, и ночью и неизменно спал без палатки.