Он был направлен на край света.

Сердце Тьмы

«За ней нет ничего, кроме холода, враждебных народов и замерзших волн скованного льдом моря».72

Овидий был потрясен, оказавшись в Томисе. Этот город был совершенно не в его вкусе. Основанный столетиями ранее греческими колонистами на суровом, обдуваемом штормами берегу Черного моря, он находился на самых дальних границах римской власти. Хотя Овидий и преувеличивал, жалуясь на вечную зиму в Томисе, реальность его благоухающего лета мало способствовала его подавленному настроению.*4 Трудно было представить себе город, менее похожий на Рим. Вода была солоноватой. Еда – отвратительной. Никто не говорил по-латыни, и даже греческий, на котором говорили томитяне, казался Овидию почти невнятным. Среди безлесной пустыни удовольствия мировой столицы мерцали в его памяти, словно галлюцинации. «Здесь, – скорбно подумал он, – я – варвар».73

Для Овидия, человека столь же модного, как и любой другой римлянин, жизнь среди провинциалов, которые даже не осознавали своего происхождения, стала настоящим потрясением. Внутри низких, разрушающихся укреплений Томиса не было никого, кто разделил бы с ним его мучительную тоску по столичному шику. За его стенами всё было ещё более дико. Дунай, лежавший примерно в семидесяти милях к северу, на картах Цезаря и его стратегов изображался как огромная естественная граница, широкое препятствие для дикарей, скрывающихся за ним; но на суше всё было пугающе иначе. Зимой, когда даже море за дельтой могло покрыться льдом, река замерзала намертво; и тогда, верхом на быстрых пони, с белыми от инея бородами, появлялись варвары из диких пустошей за Дунаем, хищные и беспощадные. Клубы дыма, клубящиеся над безжизненным горизонтом, отмечали сожжённые деревни, тела, изрешеченные отравленными стрелами, выживших, связанных и увезённых вместе с их имуществом. В кошмарах Овидий представлял себя уклоняющимся от стрел или закованным в кандалы, а просыпаясь, обнаруживал, что крыши домов ощетинились стрелами. Глядя на отряды, кружащие у стен Томиса, он чувствовал себя запертым в овчарне. Рим казался не просто далёким, но и бессильным. «Несмотря на всю свою красоту, подавляющее большинство человечества едва ли замечает её существование». Для человека, столь преданного мегаполису, как Овидий, это было сокрушительное открытие. «Они не боятся вооружённой мощи римлян». 74

Но была и ещё большая причина для беспокойства. Когда Овидий взглянул на томитан, он увидел народ, едва ли отличимый от варваров у их ворот. Мужчины носили овчинные штаны и были невыразимо волосатыми; женщины несли кувшины с водой на головах. Никто в Риме не жил так веками. Вернувшись в позолоченную утончённость своей прежней жизни, Овидий смеялся над ностальгией принцепса по временам Ромула и презирал первых римлян, считая их убийцами, насильниками и скотами. Теперь же, перенесённый на край света, он словно был сослан в далёкое прошлое. На границе цивилизации и варварства Овидий оказался в царстве, где люди казались наполовину зверями – или даже хуже. Они, жаловался он, «диче волков».75 Застряв на задворках римской власти, он мог всматриваться в тьму, простиравшуюся далеко за ее пределами, и чувствовать ее необъятность, ее могущество, ее колоссальное презрение ко всему, чем он был. Неудивительно, что, отмечая испорченный греческий, на котором говорили его соотечественники, он начал беспокоиться о том, что, возможно, теряет свою латынь. Потенциал варварства таился и в римлянах. В конце концов, основатель их города сосал волчью грудь. Когда-то, там, где теперь журчали фонтаны и портики предлагали тень светским людям, люди «жили как звери».76 Рим, как знал Овидий, тоже был одним из самых темных мест в мире.

Возможно, однако, лишь на окраинах цивилизации, вдали от столичных котлов, человек мог по-настоящему оценить, насколько далеко продвинулся римский народ с тех далёких времён – и какие качества способствовали его величию. Овидий, сосланный «в пограничную зону совсем недавно и кое-как приведённый в соответствие с законом»77, подвергался жестокому нападению со стороны принцепса. Мирное искусство невозможно без мастерства в военном деле. В конечном счёте, не хорошие водостоки или сверкающие храмы, не говоря уже о вкусе к поэзии, отличали цивилизованного человека от дикаря, а сталь: сталь, необходимая, чтобы встать щитом к щиту в боевой линии, а затем наступать. Хотя римлянин и был воспитан волком, его мастерство в уничтожении не было на уровне дикого зверя. Строгая и неустанная тренировка превратила его в звено могучей цепи. Солдату не разрешалось жениться: товарищи были всем, что у него было. Легион был не столько стаей животных, сколько машиной для убийства. Солдаты поклонялись Марсу как Градивусу – богу, который давал им смелость наступать размеренно, шаг за шагом, повинуясь звукам боевой трубы, несмотря ни на что. Против их неумолимой, тяжёлой поступи шансов на победу было мало. Даже самый дикий, кровожадный отряд, атакуя легион, в конце концов был склонен к поражению. В отличие от дикарей с другого берега Дуная, «всегда нападающих, как птицы, когда их меньше всего ждут»78, римская армия была обучена выносливости. Её солдаты были обучены, несмотря ни на что, потрошить врага, наступать, а затем, обливаясь кровью, потрошить снова. Если бы это было не так, их способность устраивать резню против тех, кто осмеливался им противостоять, никогда бы не стала столь мощной. «Именно дисциплина, строгая военная дисциплина, является самым надежным хранителем римской власти».79

Из этого вытекало всё: нежелание сдаваться перед лицом неудач; упорное стремление к победе, какими бы непреодолимыми ни казались обстоятельства; терпение, необходимое для упорства перед лицом постоянных неудач и восстаний. Балканы, вместо того чтобы быть опустошёнными и дикими, как их представлял себе Овидий, к моменту его прибытия в Томис были практически покорены навсегда. Процесс был долгим и изнурительным. Много лет прошло с тех пор, как будущий август, жаждущий воинской славы, провозгласил умиротворение Иллирии, а Красс десятилетием позже разгромил бастарнов. Величайшие подвиги были совершены Тиберием, который за годы до своего отставки на Родос покорил территорию современной Венгрии – дикий край, кишащий дикими кабанами и ещё более дикими племенами. Паннонцам, как их называли, суждено было проявить себя как закоренелым мятежникам. Спорадические лесные пожары восстаний объединились в 6 г. н. э. в один ужасающий пожар. Торговцы были вырезаны, отдельные отряды уничтожены, Македония захвачена. Перед лицом этого опустошительного мятежа даже принцепс запаниковал. Если не предпринять срочных мер, истеричным тоном предупредил он Сенат, паннонцы будут у ворот города через десять дней. К счастью, вернувшись с Родоса, он снова получил под свое командование лучшего полководца Рима. Тиберий, терпеливый и непреклонный, идеально подходил для подавления партизан. Внимательный к благополучию своих людей и к риску засады, он заглушил пронзительные требования из столицы о немедленных действиях. Медленно и постепенно. «Самый безопасный путь, по мнению Тиберия, был наилучшим». 80 Неделя за неделей, месяц за месяцем он сломил паннонцев. Их сдача наконец состоялась в 8 г. н. э., когда они все вместе пали ниц перед победоносным полководцем на берегу реки. В следующем году, когда Овидий с тревогой смотрел на варваров, огонь и резня обрушились на последние горные оплоты восстания на Балканах. После того, как молодой Германик, которому было поручено первое командование, показал себя столь же неэффективным, сколь и лихим, Тиберий нанёс решающий удар. Умиротворение наконец было завершено. Обширная территория, простиравшаяся от Чёрного моря до Адриатического и от Македонии до Дуная, была окончательно закреплена за ним. Тиберий по праву заслужил благодарность принцепса и одобрение своих сограждан. «Победа, крылья которой, как всегда, трепетали над великим полководцем Рима, украсила его светлые волосы лавровым венком». 81

Но работа ещё предстояла. Овидий был не единственным, кто отмечал, как варвары за Дунаем прекрасно справлялись с огромным потоком его вод. Даже самые труднопреодолимые естественные преграды можно было преодолеть. Последствия для тех, кому было поручено охранять границу, были столь же мучительными, сколь и тревожными. Римский народ гордился тем, что его завоевания никогда не совершались ради самих завоеваний. Их войны велись не из алчности или кровожадности, а скорее для защиты чести своего города и интересов союзников. По сути, они покорили мир, защищая себя. Вот почему, по мнению римских государственных деятелей, «наше мировое господство правильнее было бы назвать протекторатом»82. Разве иначе небеса допустили бы это? Конечно, просто задать вопрос означало ответить на него. Таким образом, очевидно, что для блага мира, вплоть до самых дальних его границ, он должен был находиться под опекой Рима. Долгая и славная эпоха мира, которой руководил Август, основывалась, по его собственным гордым словам, на «подчинении всего земного шара власти римского народа». 83 На практике, конечно же, как хорошо знали все, кто смотрел на Дунай, подчинение земного шара ещё было нескорым. Однако римская элита всё больше воспринимала как должное то, что это произойдёт, и к выгоде как покорённых, так и самих завоевателей. Амбиции и чувство ответственности, не говоря уже о повиновении самоочевидной воле богов, побуждали к дальнейшей экспансии. На кону стояла главная цель: «империя без границ». 84

Что это означало на практике, лучше всего можно было увидеть за течениями реки, почти такой же широкой и грозной, как сам Дунай: Рейна. Когда Август, стремясь завоевать благосклонность бога войны, основал храм Марса на его западном берегу, он, в знак грозного заявления о намерениях, посвятил этому святилищу меч Юлия Цезаря. Завоевание Галлии, успешно осушившее огромный отстойник тлетворного варварства, было очевидным образцом для подражания. Сам Цезарь, умиротворяя западные течения Рейна, осознавал, что не может позволить себе предоставить восточный берег самому себе. Дважды он наводил мосты через реку; дважды он карательно демонстрировал германцам, скрывавшимся за ней, римскую мощь.*5 Десятилетия спустя задача приструнить различные племена за границей оставалась столь же насущной, как и прежде. Галлию невозможно было должным образом контролировать, а тем более превратить в дойную корову, которой она, по идее, должна была стать, поскольку дикари постоянно вторгались с другого берега Рейна. Это стало особенно заметно в 17 г. до н. э., когда Марк Лоллий, будущий опекун Гая, случайно столкнулся с германским отрядом и потерял орла. В зависимости от того, кто о нём сообщал, это поражение считалось либо мимолётным поражением, быстро исправленным самим Лоллием, либо сокрушительным ударом по римскому престижу, почти равным поражению Красса. Какова бы ни была правда об этом инциденте, принцепс, всегда осторожный и всегда решительный, решил принять более активные меры в отношении проблемы германцев. Двигаясь к северу от Альп, он лично приступил к реализации ряда важных политических мер. Чтобы облегчить обложение Галлии налогами, Галлия подверглась назойливой переписи. В недавно основанной колонии Лугдунум – будущем Лионе – был построен монетный двор, охраняемый элитным отрядом из тысячи военизированных бойцов. Золото и серебро, отчеканенные в огромных количествах, погруженные в повозки и отправленные на север по постоянно расширяющейся сети дорог, придали римскому присутствию на Западе колоссальный вес. Вспышки негодования в Галлии были жестоко подавлены; вдоль Рейна была построена цепь из шести легионных крепостей; Август дал разрешение пересечь реку и приступить к умиротворению самой Германии. Теперь предстоял подвиг, столь же великий и ужасный, как любой другой в истории римского оружия: завоевание для цивилизации самых дальних уголков мира.

«Требуется мужество, чтобы вступить в запретное царство теней». 85 Когда Друз в своем последнем походе оказался в сотнях миль к востоку от Рейна, на берегах второй могучей естественной преграды, реки под названием Эльба, перед ним материализовался призрак в облике колоссальной женщины и запретил ему пересекать ее. То, что северные земли были пристанищем призраков и отвратительных чудовищ, не было сюрпризом. В мрачных лесах, покрывавших обширные просторы Германии, бродили гигантские быкоподобные существа и таинственные существа, называемые лосями, без лодыжек и колен; В ледяных водах Океана, который отступал и снова наступал дважды в день, срывая с корнем дубы и затапливая целые равнины своими приливами, мерцали «очертания загадочных существ – полулюдей, полузверей». 86 Подобно тому, как Овидий, искоса глядя на томитанцев, указал на них как на ликантропов, так и в диких просторах Германии границы между животным и человеком были еще более тревожно размыты. Римские ученые, внимательно изучавшие германские обычаи, сообщали, что вожди, желающие получить политическую справку, чаще всего обращались к лошади. Напротив, «высокий рост германцев, их свирепые голубые глаза и рыжеватые волосы» 87 говорили о натуре, едва ли менее звериной, чем у какого-нибудь медведя со стальными когтями, шествующего по горным склонам. Географию нельзя было перечить. Немцы, чьи болота и деревья окутаны непрекращающимся дождём, были порождением своей среды. Боги, заботливо даровавшие Риму климат, идеально подходящий для роста могучего города, обрекли жителей холодного Севера на отсталость, одновременно вялую и свирепую, тупую и невоздержанную. Ландшафт, погода, люди: Германия была безнадежно дикой.

Или это было так? В конце концов, то же самое когда-то можно было сказать и о галлах. Недобрые воспоминания о них в Риме были очень глубоки. В 390 году до нашей эры галльская орда вторглась в Италию, уничтожила целых шесть легионов и разграбила сам город. Только благодаря завоеваниям, одержанным обожествленным отцом Августа, Галлия наконец перестала быть местом, внушающим страх. Теперь, пятьдесят лет спустя, за Альпами наступали великие перемены. Римское правление принесло народу, некогда известному своими штанами и усами, пропитанными подливкой, пьяными драками и любовью к коллекционированию голов, совершенно иной образ жизни. Внуки вождей, которые полуголыми бросались на вторгшиеся легионы, теперь облачались в тоги и ликовали, принимая имя «Юлий». Вместо того чтобы поглощать вина без разбора, они развивали нюх на лучшие итальянские и восточные гран крю и даже, что примечательно, сами разбивали виноградники. Но самое многообещающее, что на фоне пейзажа, ранее представлявшего собой лишь деревни и грубые частоколы на холмах, начали появляться города: островки цивилизации с роскошными памятниками и чёткой сетью улиц. Август, принесший плоды мира своим согражданам, принёс их и галлам. Основание за основанием достойно выражали свою благодарность: Августодурум и Августомагус, Августобона и – для разнообразия – Цезаробона. Самый впечатляющий из всех галльских памятников принцепсу был воздвигнут Друзом в Лугдунуме, где в 12 г. до н. э. был установлен алтарь Риму и Августу с двойным пандусом и двумя гигантскими крылатыми статуями Виктории. 88 На нейтральной территории, в городе, служившем центром провинциальной дорожной сети, он стал центром преданности всей Галлии. На его открытие стекались представители знати более шестидесяти различных племён. Первым верховным жрецом был избран человек, чьё имя, Гай Юлий Веркондаридубн, прекрасно отражало в нём слияние местного и римского, зарождающийся порядок метисов. Забрезжило нечто поразительное: будущее, в котором галлы, возможно, вообще не будут считаться варварами. «Порабощённые, как они были, и живя так, как им велели жить их захватчики, они все теперь обрели мир». 89