Вернувшись в Рим, новость грянула, как гром. Овидий, вплетший в свое руководство по соблазнению волнующее объявление о том, что Гаю суждено завоевать Парфию, решил не удалять его из опубликованной поэмы, а вместо этого оставить его там, как памятник высоким надеждам, возложенным и разбитым. «Твои отцы-близнецы, Марс и Цезарь, – оба наделили тебя своей грозной силой». 59 Подобные чувства, превратившиеся из лести в насмешку из-за жалкой кончины Гая, едва ли могли не вызвать сардоническую улыбку в кругах, где вращался Овидий. На улицах все было по-другому. Там горе по поводу судьбы двух сыновей Юлии было неистовым. И снова агитаторы принялись требовать возвращения своей принцессы из-за моря. И снова Август отказал. «Огонь скорее смешается с водой, — поклялся он, — чем она вернётся».60 Услышав это, протестующие выстроились вдоль Тибра и бросали в его воды горящие факелы. Даже Август был встревожен. Непрекращающееся волнение, несмотря на то, что с момента изгнания дочери прошли годы, тревожило его. После приличного перерыва, чтобы не показаться сломленным под давлением, он приказал перевести Юлию из её мрачной и безлесной тюрьмы в заключение в Регий, военно-морскую базу на самом краю Италии. Это был далеко не Рим, но даже унылый провинциальный порт был лучше Пандатерии.

Юлия была не одинока в своем изгнании с острова. Для ее бывшего мужа последние годы тоже были нелегкими. Отставка Тиберия на Родос неумолимо обернулась изгнанием. Развод с женой, неизбежное следствие ее прелюбодеяния, означал и развод с Августом. Затем, в следующем году, истек срок действия его трибунской власти, что стало зловещим событием для человека, который так умышленно оттолкнул от себя принцепса. Его законный иммунитет от оскорблений и судебных преследований больше не существовал. Тиберий, похоже, жестоко просчитался. Хотя, будучи Клавдием, он все еще мог оказывать влияние на римский мир, его престиж был на закате. Города начали сбрасывать его статуи; марионеточные цари презирали его. Затем, с прибытием Гая на Восток, его положение еще больше ухудшилось. Однажды ночью, на пьяном званом ужине, товарищ пасынка Тиберия предложил сесть на корабль на Родос и привезти голову «изгнанника», как его насмешливо называли. Гай отказался, но когда Тиберий, встревоженный известием об этом инциденте, попросил разрешения вернуться в Рим, ему было отказано и в этом. Прошел год. Тиберий продолжал умолять о прекращении изгнания. Наконец, во 2 г. н. э. разрешение было дано, но на унизительных условиях. Хотя Тиберий был главой Клавдиев и величайшим полководцем своего народа, ему было запрещено участвовать в общественной жизни. Когда весть о смерти Гая достигла Рима, он жил в месте, которое не могло бы более громко говорить о его отставке как с сената, так и с военной службы: в садах Мецената.

Но теперь всё внезапно изменилось. Август столкнулся с сокрушительным моментом кризиса. Потеря Гая, золотого юноши, который был ему и сыном, и внуком, его «сладким осликом»61, была не просто сокрушительным личным ударом. Она также разрушила его самые сокровенные надежды на престолонаследие. Из пяти внуков у него осталось только трое, и из них две девочки. Правда, Агриппина, амбициозная и самоуверенная, «обладала мужским складом ума, не обращая внимания на женские слабости»62, но сама мысль о том, что женщина, какой бы способной она ни была, правит миром, была явной бессмыслицей. Юлия же была совсем другим делом. Шикарная и яркая, она демонстрировала тревожные признаки того, что пошла в мать не только именем. Похвастаться одновременно самым большим домом в Риме и самым маленьким карликом, как она это делала, было вряд ли самым верным путём к сердцу деда. Оставался Агриппа, посмертный сын и тёзка великого соратника Августа; и, конечно же, 26 июня 4 г. н. э. принцепс должным образом усыновил его. Мальчику, однако, было всего пятнадцать, и Август, к тому времени на два десятилетия ближе к могиле, чем когда усыновлял Гая и Луция, опасался, что время уходит. Несмотря на то, что на статуях он всё ещё выглядел юным и безмятежным, ему уже было шестьдесят шесть лет, по любым меркам – старик. Смерть могла настигнуть его в любой момент. После всех его долгих трудов он не мог рисковать своими достижениями, оставляя мир в руках ребёнка. Раз так, у него оставался лишь один выход. Вскоре после того, как известие о смерти Гая достигло Рима, Август распорядился о предоставлении Тиберию новой трибунской власти. Затем, вместе с Агриппой Постумом, он усыновил второго сына. Тиберий Клавдий Нерон стал Цезарем.

Для Августа это был болезненный компромисс. Правда, в принятии двух наследников можно было найти отголосок консульства, этого почтенного института, который так долго обеспечивал, чтобы ни один человек не обладал верховной властью в Риме, – но этот отголосок был обманчивым. Август, как никто другой, понимал истинную природу созданного им режима; и он знал Тиберия. Агриппа Постум, вероятно, не мог сравниться с непреклонной головой Клавдиев. Принцепс принял решение – и оно фактически оттеснило его родного сына. Конечно, он не был готов признать это. Его режим публично оставался таким же юлианским, как и прежде. Тиберий, в силу своего усыновления, юридически вообще перестал считаться Клавдием. Более того, Август приложил все усилия, чтобы родовые линии его семьи, его собственная и Ливии, оказались настолько тесно переплетены, что их невозможно было различить. Крепко сложенная Агриппина была выдана замуж за племянника Тиберия, сына Друза, этого оплакиваемого героя германского фронта. Одновременно с этим, несмотря на то, что у Тиберия уже был собственный сын, принцепс обязал его усыновить Германика, как его называли в честь погибшего отца. Юлии и Клавдии, чьи различия были размыты усыновлением, а их личности смешаны браком, разделили общую судьбу. Какими бы гордыми и древними ни были их роды, именно слава Августа даровала им обоим новый блистательный статус. Ни Юлии, ни Клавдии, будущее принадлежало одному дому: Августовскому роду.

Во всяком случае, таков был поворот событий. У многих были свои сомнения. Сам Агриппа, будучи юлианцем, наиболее явно препятствовавшим монополии Клавдия на власть, безусловно, не питал иллюзий относительно своей уязвимости. Молодой и неопытный, он не пытался скрывать своего негодования от деда. К тому времени, как он официально достиг совершеннолетия, через год после усыновления Августом, он уже приобрел репутацию угрюмого и агрессивного человека. Однако на улицах царили куда более жестокие настроения, угрожавшие планам принцепса. Неизменная привязанность к Юлии и её детям в сочетании с неприятием амбиций Клавдия сделали Тиберия крайне непопулярным кандидатом на престол. Чёрство, которое сам Тиберий ценил как исконную римскую ценность, широко воспринималось городской беднотой как проявление холодности и высокомерия. Предоставление трибунской власти человеку столь откровенно голубых кровей не могло не показаться плебсу провокацией. Именно для защиты прав народа была учреждена должность трибуна; и принцепс, находясь в центре римских дел, всегда являл собой его защитника и друга. Но теперь, по мере старения Августа и роста могущества Тиберия, плебс охватило новое беспокойство. Смута приходила не в виде отдельных шпионов, а целыми полками. Вести о восстаниях и набегах варваров приходили с дальних границ. Сардиния на короткое время была захвачена пиратами. Деньги на финансирование военного бюджета начали заканчиваться, и Август, отчаянно пытаясь заткнуть брешь, был вынужден ввести первый за полтора столетия прямой налог на граждан Рима. Тем временем масштабная программа городского возрождения, обеспечивавшая работой стольких людей, заходила в тупик. Вспыхнула чума. Нищета наполнила перенаселённые трущобы, а ямы карнария – свалки для трупов и всякого рода мусора – оставались открытыми день и ночь. Затем по городу прокатились пожары, настолько разрушительные, что полностью подавили способность местных властей бороться с ними, и принцепсу не оставалось ничего другого, кроме как финансировать новую централизованную службу. Вигилы, отборные пожарные отряды, были военизированными по своему предназначению и организации, поскольку им было поручено следить за улицами и тушить пожары. Август слишком ясно понимал, что Рим находится в зловеще взрывоопасном состоянии. Хуже чумы, хуже огня, в город вернулась угроза, которая в последний раз постигла его в самые мрачные дни Триумвирата: голод. В молодости Август был загнан в угол голодающей толпой и едва не разорван на куски. Он знал, что значит смотреть в глаза голодающим. Теперь, узнав, что зернохранилища почти пусты, он постарался дать всем понять, что подумывает о самоубийстве.

Казалось, было много тех, кто желал, чтобы он воплотил свою угрозу в жизнь. Хотя с нехваткой зерна в конечном итоге удалось справиться, кризисные настроения – нет. Некоторые осмеливались думать о немыслимом. Сообщалось, что большой пожар начался в разных местах города, «но все в один и тот же день»63, что было явным признаком поджога. Затем, в разгар голода, на зданиях по всему Риму появились плакаты, открыто призывающие к свержению принцепса. Попытки его агентов отследить источник этих призывов не увенчались успехом. Ни один человек, заключили они, «не мог спланировать или инициировать подобную манифестацию»64. Однако самому принцепсу эти протесты казались чем угодно, только не стихийными. Он чуял заговор. Уже в том же году, когда он усыновил Тиберия, он раскрыл заговор, организованный внуком Помпея. В тот раз, проявив всю силу своего презрения, властно проявив милосердие, он отвёл заговорщика в сторону, устроил ему разнос, а затем великодушно разрешил ему стать консулом. Такое милосердие было легко осуществимо. Дворянин, даже в жилах которого течёт кровь Помпея Великого, не представлял серьёзной угрозы. Его пэры, хотя и были приучены мириться с превосходством Августейшей Семьи, никогда не позволили бы кому-либо из своих стать принцепсом.

Но как быть с заговором внутри самой Августейшей Семьи? Именно здесь, как знал Август, таилась самая верная угроза. Измученный финансовым кризисом, изо всех сил пытающийся бороться с невзгодами, которые постоянно охватывали Рим, став невротичным и озлобленным с возрастом, он не терпел семейных чувств. Когда были обнаружены доказательства, обвиняющие Агриппу Постума в мятеже, принцепс пощадил вельможу, участвовавшего в заговоре, но уничтожил собственного внука. Агриппа был официально лишен наследства, изгнан из Рима, а затем сослан на отдаленный остров Планазия у берегов Корсики. Здесь он был помещен под усиленную военную охрану. Его имущество было передано в военную казну. Все упоминания о нем как о члене Августейшей Семьи немедленно прекратились: он стал несуществующим лицом.*3 Сам Август больше никогда не говорил о своем младшем внуке, за исключением того, что называл его и его мать Юлию двумя язвами, двумя нарывами.

И вскоре разразился третий. В 8 году н. э., спустя десятилетие после гибели Юлии, появились новости о пугающе похожем скандале. Её дочь и тёзка, уже известная своим развратным образом жизни и пристрастием к гномам, была признана виновной в прелюбодеянии. Третий член Августейшей семьи был сослан на пустынный остров. Но как и в случае со старшей Юлией, так и с младшей. Среди вихря намёков и сплетен о сексуальных проступках шептались и о гораздо более серьёзных преступлениях. Слухи, пусть зачастую и искаженные и противоречивые, намекали на попытку переворота. Говорили, что существовал заговор с целью вызволить из ссылки старшую Юлию и Агриппу Постума. Целые армии были готовы их ожидать. Тем временем Августа собирались убить в здании Сената. Насколько точными были различные детали этого заговора, не говоря уже о том, как они могли быть связаны, было невозможно выяснить. Тем не менее, когда рабочие приступили к сносу роскошного комплекса дома младшей Юлии, а стражники ждали, чтобы казнить ребёнка, которым она была беременна, стало ясно, что обвинение в прелюбодеянии скрывало столько же, сколько и раскрывало. Показательно, например, что муж Юлии, предположительно пострадавший, должен был быть казнён как преступник.65 Возможно, не было полным совпадением и то, что другой мужчина, давно прославившийся тем, что дернул принцепса за хвост, получил почти столь же сокрушительный удар. Юлия была не единственной в тот роковой год 8 н. э., приговорённой к изгнанию.66

Беда настигла Овидия на острове Эльба. Планазия, где под вооружённой охраной томился несчастный Агриппа Постум, виднелась с того места, где жил поэт, синим пятном на горизонте – мрачное напоминание о мстительном гневе Августа. Впрочем, Овидию не требовалось особых напоминаний. Он и так был по горло в беде. Когда с материка прибыл корабль, новости, которые он принёс, были столь мрачными, что он довёл Овидия до слёз. Метаясь поначалу между признанием и отрицанием, он наконец не выдержал и рассказал всё другу, у которого гостил. Гнев принцепса, которого Овидий давно добивался, наконец настиг его. Его руководство по соблазнению, в котором он советовал женщинам, как обманывать за спинами мужчин, и иронически восхвалял покойного Гая как любимца богов, всё ещё читали законодатели мод, всё ещё вызывая усмешки у светской публики: подвиг оскорбления величества, за который автора, похоже, наконец-то заставили ответить. Но было и хуже. Что именно совершил Овидий, в чём заключалась его «ошибка»67, грозившая ему теперь гибелью, он никогда публично не расскажет; но даст некоторые подсказки. Его вина была такой, о которой опасно было упоминать публично. Он стал свидетелем того, чего ему не следовало делать, «смертельного безобразия».68 Что бы он ни увидел, это навлекло на его голову «весьма заслуженный гнев Цезаря».69 В напряжённой и полной скандалов обстановке того рокового года был лишь один эпизод, достаточный для объяснения столь ужасной ярости. Случайно или по собственной неосторожности, Овидий явно оказался втянут в самое смертоносное соперничество Рима: борьбу между Юлианами и Клавдиями за власть над миром.70

Когда Овидий сел на корабль с Эльбы и попрощался с хозяином, это была последняя встреча двух друзей. В декабре того же года, «дрожа от лютого холода», поэт сел на другой корабль, «отправившись в воды Адриатики».71 Однако короткое путешествие на какой-то остров у берегов Италии было не для него. Август, лично побеседовавший с отчаявшимся и раскаявшимся поэтом, прежде чем решить его судьбу, выбрал для него совершенно иное место назначения. Для Овидия, этого самого учтивого и светского из людей, место, назначенное ему тюрьмой, не могло быть ужаснее.