Тем временем в Риме, быстрорастущая группа, чьей бесспорной королевой она была, застыла в ошеломлённом ужасе. Волна имитирующих судебных преследований грозила охотой на ведьм. Хотя принцепс отверг многие обвинения, атмосфера страха воцарилась в городских салонах. «Кто может обмануть солнце?»50 Овидий, излучая его золотистое сияние, словно всевидящий шпион, представлял себе, что его взгляд способен проникнуть даже в самую тёмную спальню, узнать тайны даже самых осторожных прелюбодеев. И всё же, даже признаваясь в своей нервозности, он отказывался ей поддаваться. «Мои сексуальные вкусы извращенны, — бодро признал он, — и это не первый раз, когда они вовлекают меня в неприятности».51 И, возможно, не последний. Юлия, возможно, была бы изгнана в мрачное существование, отдающее духом античности в её самом грубом и примитивном проявлении, сплошь ткачество на ткацком станке и репой, но Овидия это не смутило. Он отказался отказаться от ценностей изысканности и утончённости, которые он считал воплощением истинного духа эпохи. В месяцы после изгнания Юлии, когда в элитных кругах царила паранойя, Овидий занялся проектом, который едва ли мог быть более провокационным: руководством по искусству любви. Естественно, он позаботился о том, чтобы обезопасить себя редкими оговорками: «Повторяю: в моих развлечениях и играх нет ничего противозаконного. Ни одна женщина не вовлечена в них, если ей не место». 52 Конечно, он слишком много протестовал. После самого громкого сексуального скандала в истории Рима требовалась особая смелость – или беззаботность – чтобы так же восторженно относиться к острым ощущениям и удовольствиям соблазнения, как Овидий. И даже больше – давать советы женщине, как лучше всего проскользнуть мимо охраны, писать послания тайными чернилами и завести роман за спиной чрезмерно опекающего отца. Подобные советы, после падения Джулии, были пределом того, что кто-либо из её окружения осмеливался давать, чтобы открыто выражать своё несогласие.

На улицах всё было иначе. Юлия, остроумная и наделённая даром народного обаяния, была народной принцессой. Великие события, устроенные в том году Августом и отпразднованные всем городом, лишь подогрели всеобщее восхищение ею. Её любили не только как дочь Цезаря, но и как мать двух лихих юношей. Обе сыграли ключевую роль в освящении храма Марса, и подготовка к отъезду Гая на Восток не могла не пробудить в людях мысли о несчастной Юлии, лишённой теперь своих юных принцев. За великолепием нового форума Августа, в тени его массивной стены, узкие, скользкие от грязи улочки кишели людьми, видевшими в дочери Цезаря, в её страданиях и печали, гламурное воплощение собственного несчастья. В грязных, переполненных дворах, в шатающихся многоквартирных домах, в трущобах по всему городу бедняки оплакивали падение своего любимца. Всего через несколько месяцев после того, как народ, как один, объединился с Сенатом, чтобы приветствовать Августа как Отца Отечества, единство, которое он так упорно трудился, начало рушиться. Демонстрации и требования возвращения Юлии, публично скандируемые на улицах, способствовали ухудшению настроения. Недавно освященный храм Марса, видный из лабиринта переулков, тянувшихся за ним, начал казаться не столько памятником величию объединённого народа, сколько островом, находящимся в состоянии боевой готовности посреди бушующего моря.

Сам Август, только что оскаливший зубы на аристократию, вряд ли уступил бы толпе. Тем не менее, как и подобало человеку, наделённому трибунской властью, он был чувствителен к её шипению. Он давно научился пристально следить за тем, что происходит в трущобах. Ни один режим не мог бы процветать, если бы не контролировал их. Это было не последним из многих открытий, которые Август привнёс в искусство управления. «Бедные подобны жалким, безвестным местам, куда сбрасывают дерьмо и прочий мусор». 53 Будучи человеком своего класса, чтобы воспринимать эту банальность как должное, Август, тем не менее, пришёл к пониманию того, насколько важно исследовать их глубины. Его агенты за десятилетия должным образом изучили городские недра. Были тщательно составлены реестры всего: от проституток до закусочных. Расшатавшаяся черепица, опасные камни мостовой, протекающие водопроводные трубы – всё это привлекало внимание всё более назойливых эдилов. Планы поместий и списки домовладельцев составлялись в мельчайших подробностях. Образ Августа, преследовавший Овидия, – образ солнца, вечно исследующего тени, – несомненно, был знаком агентам, назначенным для составления карты города, его многочисленным землемерам и чиновникам. Несмотря на то, что римский клубок, вдали от золота и мрамора грандиозных проектов принцепса, оставался таким же лабиринтом, как и прежде, взгляд Цезаря проникал даже в самые тёмные, самые неблагополучные его уголки. Великий лабиринт самого обширного города на планете, который никто прежде не догадывался проследить, хранил мало тайн от Августа.

И знание, как это часто бывает, было силой. Конечно же, отец имел право следить за тем, что делают его подчиненные, – не только наказывать их за проступки, но и оберегать от опасности. В Риме потенциальная катастрофа всегда была всего в одной искре. В 7 г. до н. э. поджигатели устроили пожар, который в какой-то момент грозил уничтожить сам Форум. Август, отреагировав на это почти случившееся бедствие предсказуемым образом, спонсировал новые списки. Чиновникам было поручено обеспечить наличие ведра даже на самом убогом чердаке многоэтажного дома. Подобные правила охраны труда и техники безопасности, гарантируя, что районы будут менее подвержены возгораниям, принесли принцепсу огромную пользу. В таком пороховом ящике, как Рим, не было более верного пути к популярности, чем обеспечение нервных граждан надежной пожарной службой. Август был не первым, кто это понял. В 19 г. до н. э., когда принцепс отсутствовал на Востоке, смелый и амбициозный аристократ по имени Эгнатий Руф финансировал собственный штат пожарных, что в итоге привело к такой популярности, что это полностью вскружило ему голову. Соблазненный стремлением к консульству вопреки явному желанию Августа, он отправил назначенных принцепсом доверенных лиц управлять Римом на борьбу за минимизацию ущерба. В конечном итоге переворот бесславно провалился. Попытка Эгнатия захватить консульство была подавлена, а сам Эгнатий, брошенный в тюрьму, «нашел там конец, которого так заслуживала его жизнь».54 Август, однако, усвоил урок. Только одному человеку можно было позволить служить городу и его многолюдным массам в качестве их защитника – и это был не Эгнатий. Ничего не пошло бы на пользу народу, но исходило бы от самого принцепса.

Вот почему, несмотря на негодование по поводу судьбы Юлии, Август мог быть уверен, что их требования о её возвращении вряд ли перерастут в беспорядки или что-то похуже. С вершины Палатина окутанные смогом мастерские и жилые дома города могли показаться пылающими угрозой: сердце тьмы Рима, из которого Клодий на закате Республики набирал свои военизированные отряды и откуда периодически вырывались толпы, измождённые многочисленными войнами Триумвирата. Однако эти времена, казалось, прошли. Сам Август, вооружившись картами и подробными данными о населении города, успешно навёл порядок там, где прежде царил лишь хаос. В 7 г. до н. э., движимый реформой пожарной службы, он совершил обход различных районов Рима. Вместо того чтобы бродить по бесформенным лабиринтам переулков, он сосредоточил своё внимание на перекрёстках, компите, которые находились в центре каждого района. Они, словно узлы гигантской сети, опутывали город. Контролируйте город и управляйте городской тканью. Август, подобно искусному охотнику, знал, что нужно для поимки добычи.

Истоки компит, как верили римляне, восходят к временам правления царей и были предметом горячих местных преданностей и гордости. Таинственные духи-близнецы, известные как Лары, охраняли их и ежегодно чествовали на пышном празднике Компиталии. Жертвоприношения совершались перед каждым святилищем на перекрёстке. Всех, независимо от их низшего положения и жалости, приглашали присоединиться к веселью; даже рабы наряжались по этому случаю. Неудивительно, что всё это долгое время вызывало глубокое подозрение у консерваторов в Сенате. Однако их беспокойство коренилось не только в снобизме. Компиталии часто превращались в настоящие беспорядки. Именно поэтому в 64 году до н. э. Сенат проголосовал за их запрет. Однако запрет продлился недолго. Клодий, чей гений уличных боев позволил ему превратить их в настоящее политическое искусство, позаботился об этом. Покровительство над фестивалем стало ключевым фактором в его новаторском виде гангстеризма. Оно позволило ему не только вербовать сторонников, но и превратить их в общегородскую организацию. В конце концов, компита были повсюду в Риме. «В городе тысяча лар».55

То, чего добился Клодий, превратив их святилища в центры своих личных амбиций, не было забыто. Казалось, бедняки могли обеспечить политическую базу даже самому благородному вельможе. Это, как показал неудавшийся переворот Эгнатия, неизбежно должно было стать постоянным соблазном для властолюбивых сенаторов. Таким образом, у принцепса не оставалось иного выбора, кроме как положить этому конец раз и навсегда. Однако вместо того, чтобы запретить компиталии, как всегда стремился Сенат, он сам стал их покровителем. Август никогда не был тем человеком, который подавлял почтенный обычай – по крайней мере, когда мог использовать его в своих интересах. Объезжая городские перекрёстки, сосредоточивая на них пожарную и другую службу и оказывая им знаки своего благоволения, он завоевал сердца и умы по всему необъятному Риму. Потенциально опасные места благодаря его инициативе превратились в нервные центры режима.

Даже в самых тёмных трущобах, даже в самых суровых кварталах власть принцепса сияла ослепительным блеском. В начале 1 г. до н. э., когда Гай отправился с миссией на Восток через границу на Дунае, он сделал это из великого храма Марса, окружённого мраморным великолепием его колоннад, в присутствии отвоёванных у Парфии знамен, под грозным взором бога войны. Сыну Цезаря не пришлось пачкать сандалии в грязи переулков. И всё же и там, в окрестностях нового форума, его отъезд был очень важен для людей. Направляясь от храма Марса в дымящийся скопище мастерских, закусочных и борделей, известный как Субурра, затем сворачивая на юг, горожанин попадал на старинную улицу, названную в честь сапожников, некогда её обрамлявших, Викус Сандаларий*2. В конце улицы находился компитум; здесь, недавно высеченный, стоял алтарь. Его установили у перекрёстка всего несколько месяцев назад чиновники, ответственные за прилегающие кварталы: люди весьма скромного происхождения, но от этого не менее сознающие своё достоинство. Судьба Юлии, конечно же, не вызывала протестов со стороны этих чиновников. Август доверил им ключевые обязанности местного управления, разрешил сопровождать ликторов по праздникам, люди, буквально находящиеся в центре всего происходящего в их районе, они были в неоплатном долгу перед принцепсом. Новый алтарь, установленный у перекрёстка, был выражением их благодарности. Одна сторона была украшена лавровыми венками, другая – победными трофеями. На передней стороне были изображены Август и Ливия, стоящие по обе стороны от Гая и одобрительно смотрящие на него. Юлия выделялась своим отсутствием. Чиновники, заказавшие этот рельеф, оторвавшись от суеты и шума своего маленького клочка Рима, чувствовали себя, пусть и косвенно, вовлечёнными в мировые дела. Марс был не единственным богом, призванным охранять Гая в его путешествиях. То же самое делали Лары; и вместе с ними – новая и внушающая благоговение сила, которая теперь всё больше почиталась наряду с ними. Учреждённый принцепсом во время его путешествия по Компите в 7 г. до н. э., культ уже укоренился по всему Риму, везде, где можно было найти перекрёсток и воздвигнуть новый алтарь: оживляющий дух, Гений самого Цезаря Августа.

С божественной поддержкой этого приказа, казалось, не могло быть и речи о том, чтобы что-то могло пойти не так для Гая. «Даруй ему популярность Помпея, смелость Александра и мою собственную удачу». 56 Так молился Август. Но боги были не единственными защитниками, которых он позаботился предоставить своему приемному сыну. Марк Лоллий, ветеран многочисленных провинциальных командований, который также, возможно, что показательно, давно наслаждался ожесточенной враждой с Тиберием, был назначен к молодому принцу в качестве его наставника и должен был служить Августу его глазами и ушами. Под присмотром небес и под руководством опытного советника, Гай вскоре завоевывал золотые мнения. Проносясь везде, куда бы он ни шел, он прошел через города Востока к самым дальним пределам римской власти. Здесь, на острове на Евфрате, он наслаждался яркой и успешной встречей на высшем уровне с царем Парфии; Вскоре после этого он занялся истреблением варваров, «ради лучшей безопасности всего человечества». 57 Неудивительно, что известия об успехах Гая были встречены в Италии с восторженным восторгом. Надежды, возложенные римским народом на своего любимца, едва ли могли быть более многообещающе исполнены. «Он не только хорошо правил, но и победил или заключил союз с самым свирепым и могущественным из народов». 58 Боги, казалось, услышали молитвы его деда.

Однако внезапно они лишили его своей благосклонности. Сначала, в ходе громкой ссоры, Лоллий был обвинён в получении взяток от различных местных властителей и принуждён выпить яд. Затем, в конце 2 г. н. э., Гай получил сокрушительную новость о том, что его брат Луций заболел и умер в Галлии. В следующем году, встретившись с командиром армянской крепости для переговоров, сам Гай едва пережил вероломное покушение. Несмотря на то, что он одержал блестящую победу над армянами, рана, нанесённая ему несостоявшимся убийцей, так и не зажила, и Гай, чьё здоровье и уверенность в себе были подорваны, быстро превратился в тень прежнего себя. Когда он написал Августу с просьбой сложить с себя командование, принцепс приказал ему вернуться домой, и Гай, как и следовало ожидать, отправился в долгий путь обратно с восточного фронта. Было слишком поздно. Началась гангрена. К середине февраля 4 г. н. э., после мучительного путешествия по ледяным горам, а затем на торговом судне вдоль южного побережья Малой Азии, Гай наконец был готов сесть на корабль, отправляющийся в Италию. Он так и не ступил на борт. 21-го числа скончался приёмный сын и назначенный наследник императора Цезаря Августа.