Что, в свою очередь, стало для неё огромным облегчением. Юлия, которую отец силой заставил выйти замуж в третий раз, была настолько далека от своего сурового и послушного нового мужа, насколько это вообще возможно для двух людей, воспитанных в одном доме. Правда, она когда-то, ещё будучи замужем за Агриппой, была очарована Тиберием – по крайней мере, так говорили. Юлия была из тех женщин, которые вызывали такие сплетни. Своенравная, утончённая и пылкая, она пользовалась большой любовью за душевную щедрость и вызывала восхищение за свой ум и остроумие. Вместо того чтобы опровергать слухи об измене, она осмеливалась высмеивать придирчивость тех, кто их распространял. Как могут быть правдой истории о её измене Агриппе, спросили её однажды, если Гай и Луций были так похожи на него? «Почему», – ответила она, – «потому что я беру пассажиров только после того, как трюм загружен». 38 Шутка, в свете всего, что отстаивал её отец, едва ли могла быть более шокирующей. Она, безусловно, помогла всем утвердиться в своей любви к ней, склонной к дерзости и мятежу. Первая женщина, в чьих жилах текла священная кровь Августа, она также была первой, кто решился на то, что это может означать на практике. Лицемерие, которым так трезво окутывала себя Ливия, не для Юлии. Её ругали за то, что она не подражала отцу в его показной бережливости, но она лишь рассмеялась. «Он может забыть, что он Цезарь, но я никогда не забуду, что я дочь Цезаря». 39

Сам Цезарь, что неудивительно, был не в восторге. Когда принцепс заявил, что ему «нужно терпеть двух своенравных дочерей: Юлию и Римскую республику»40, его раздражительность обнажилась до невероятия. Отцовство было сопряжено с многочисленными трудностями. В отношениях с согражданами Август претендовал на права и обязанности родителя; напротив, принимая решения о дочери, он никогда не мог обращаться с ней так, словно она была всего лишь его ребенком. Оставляя ее в своем супружеском ложе, Тиберий служил интересам принцепса не менее верно, чем когда убивал варваров. Август, который на мгновение задумал выдать Юлию за безвестного и безобидного всадника, настолько беспокоился о том, чтобы оградить мать своих наследников от амбициозных любовников, никогда сознательно не упускал случая устранить проблему. Тиберий и Юлия прекрасно это знали. В первые годы брака супругам, как следует, приходилось стараться сохранять хорошую мину при виде происходящего. Когда Тиберий отправился на Балканы, чтобы командовать провинцией, Юлия отправилась с ним. Вскоре после этого она родила сына. По возвращении мужа в Рим она вместе с Ливией устроила пир для знатных женщин города в его честь, в то время как сам Тиберий угощал народ на Капитолии. Казалось бы, всё идёт хорошо.

Но этого не случилось. Трещина между супругами всё время росла. Между остроумной, живодеркой Юлией и её мужем, «который с детства был слишком серьёзным и суровым для шуток», царило естественное отсутствие сочувствия.41 Затем последовали две утраты, одна за другой. Сначала они потеряли сына; затем, когда Ливия и Юлия готовили второй пир, на этот раз в честь возвращения Друза с фронта, из Германии пришла весть. Друз погиб. Его лошадь упала на него, нога была раздроблена, и началась гангрена.*1 Тиберий, услышав эту новость, проехал сотни миль по едва затихшей стране в сопровождении одного проводника и добрался до брата незадолго до его смерти. Это было проявлением братской любви, достойным самых благородных традиций их предков – и это было уместно, ведь Друз тоже был большим поклонником республиканских добродетелей. Итак, никаких изнеженных крайностей траура по скорбящему Тиберию. Вместо этого, словно шагая по пейзажам каких-то древних анналов, он сопровождал тело обратно в столицу пешком, с сухими глазами, мрачный. Таковы были похороны, подобающие римскому герою. «Дисциплину нужно было поддерживать не только на войне, но и в трауре». 42 Однако повсюду, к отвращению Тиберия, тело Друза встречали дикие проявления эмоциональной невоздержанности. Даже солдаты плакали. По возвращении в Рим Тиберия все сильнее гнетущее чувство жизни вне времени, в мире, пренебрегающем всем, что делало город великим. Верный своему наследию Клавдия, он неустанно трудился ради римского народа на отдаленных границах, среди сырых лесов, в грубо высеченных лагерях – и все же слава, которую это принесло ему, была запятнана. В 7 г. до н. э. ему был дарован триумф, а годом позже – трибунская власть, которой некогда пользовался Агриппа: почести, которые Тиберий находил настолько иллюзорными, что казались насмешкой. Приветственные возгласы, сопровождавшие его на триумфальной колеснице, когда он ехал по Риму, были ничтожны по сравнению с теми, что приветствовали юного Гая; внушительная власть трибуна не мешала его жене смотреть на него свысока, как у Юлия. Всё в его положении, для человека с его гордостью и вспыльчивостью, было невыносимо.

В 6 г. до н. э., спустя пять лет после женитьбы, Тиберий окончательно сломался. Предоставление трибунской власти, которое внешнему миру казалось признаком его величия, повергло его в отчаяние. Когда Август, ясно дав понять, что одобрил это решение лишь потому, что хотел, чтобы зять взял на себя наиболее утомительную и ответственную часть своих обязанностей, приказал Тиберию отправиться на восток с дипломатической миссией, он получил резкий отказ. Не привыкший принимать отказ, принцепс повторил свои указания. Тиберий немедленно объявил голодовку. Он объявил о желании сложить с себя все свои государственные должности. Он желает уйти в отставку. Разъяренный и растерянный, Август открыто потребовал в Сенате, чтобы он изменил свое решение. Ливия, еще больше потрясенная своеволием сына, умоляла его наедине. Тиберий оставался непреклонным. В конце концов, после четырехдневного противостояния, первым моргнул Август. Словно желая увековечить свою победу, Тиберий немедленно направился на восток – не как наместник Цезаря, а как рядовой гражданин. Обосновавшись на греческом острове Родос, он предался всем традиционным удовольствиям достойной отставки: изучению литературы, беседам с философами, рыбным перекусам. Гораций, завладев своей сабинской фермой, сделал то же самое, создав из удовольствий, которые он получал в свободное время, радостные и бессмертные стихи: утверждение окончания войны, празднование наступления мира. Заявление Тиберия, однако, было совершенно иным. Клавдии вряд ли были склонны к отстранению от общественной жизни, особенно на острове, полном греков. То, что выдающийся полководец Рима, «самый выдающийся после Августа из всех граждан», теперь отчаялся в этом, давало отрезвляющую пищу для размышлений. Государству был поставлен суровый диагноз. Тиберий, столь демонстративно ничего не делая, прекрасно понимал, что делает.

Однако в данном случае его почти не хватило. Август был настолько взбешён сразу после противостояния с зятем, что ему буквально стало плохо. Тем не менее, несмотря на всю его ярость и недоумение, он, как оказалось, прекрасно справлялся без Тиберия. Возможно, если бы возникла какая-то военная ситуация, всё сложилось бы иначе; но в Риме, казалось, всё было благополучно. Границы оставались стабильными, в провинциях царил мир. Более того, Гай и Луций, тщательно обученные искусству управления у величайшего из ныне живущих практиков, вскоре стали мужчинами. Через год после отъезда Тиберия на Родос Гай был удостоен всадниками беспрецедентного звания: «принцепса юности». Одновременно он был введён в Сенат, назначен консулом на пять лет вперёд и получил высший жреческий сан. Во 2 г. до н. э. Луций также был введён Августом в Сенат и провозглашён «принцепсом юности». «Доблесть, — как выразился Овидий с совершенно серьезным выражением лица, — расцветает молодым в Цезаре».43

Казалось, будущее предопределено. Хотя Ливия, оплакивая смерть младшего сына и позор старшего, могла отчаяться в перспективах Клавдиев, перспективы Юлиев казались безоблачными. На вилле в Прима Порта белые куры продолжали нести яйца, а чудесное лавровое дерево всё ещё раскидывало свои ветви. Отец отечества, Август, был также отцом двух блистательных принцев. Казалось, что его беспокойная дочь и упрямый зять могли навсегда забыть о нём.

Искусство любви

Август 2 г. до н. э. Лето в самом разгаре. В холмах за Римом овцы и быки искали убежища от палящего зноя везде, где могли, а люди приносили жертвы прохладным источникам. В самом великом городе узкие улочки изнывали от зловония коричневого смога. Цезарь Август, как всегда заботясь о благополучии своих сограждан, недавно принял меры по расширению водопотока по столичным акведукам и от прекрасных мраморных фонтанов, воздвигнутых десятилетиями ранее Агриппой, построив огромное озеро. Простираясь примерно на 1800 на 1200 футов, оно стояло на дальнем берегу Тибра и пересекалось впечатляющим мостом. Здесь, не жалея средств, принцепс решил отпраздновать великие события последних месяцев: свое провозглашение Отцом Отечества и открытие великолепного храма Марсу. На озере целые эскадры военных кораблей воссоздавали битву при Саламине — героическую победу 480 года до н. э., в которой греки разгромили флот вторгшихся варваров.

Отголоски недавней победы трудно было не заметить. Именно благодаря разгрому Клеопатры и её бормочущих, поклоняющихся животным орд при Акциуме Август вот уже почти тридцать лет смог вылечить разрушенную Республику, вернув её нынешнее золотое здоровье. Однако ностальгия была лишь частью послания принцепса. Он смотрел и в будущее. Варвары, разбитые при Саламине, пришли из тех же земель, которыми теперь правили парфяне, – и, по мнению Августа, пришло время вновь обратить внимание на восточный фронт. Тиберий, которому изначально была поручена эта миссия, провалил испытание; но Гай Цезарь, которому недавно исполнилось восемнадцать, наконец-то был готов взять бразды правления в свои руки. В следующем году он отправится на Восток. Пока зрители на берегах искусственного озера приветствовали треск ломающихся балок и затопление боевых кораблей, им предлагалось волнующее видение будущего – того, в котором «будут устранены последние пробелы в мировом правлении Цезаря».44

Не то чтобы все зрители особенно интересовались амбициями принцепса. Овидий, посетив военно-морскую феерию, едва ли следил за самим сражением. Он пришёл поглазеть на женщин. «Уж так толпа, какова она есть, так что каждый найдёт себе кого-то по вкусу». 45 Прошло более полутора десятилетий с тех пор, как прелюбодеяние было признано уголовным преступлением, но Овидий, самый модный поэт Рима, всё ещё осмеливался играть на своей страсти к замужним женщинам. Нет лучшего времени для её удовлетворения, чем долгие, жаркие, ленивые летние вечера. Полузакрытые ставни спальни, игра тени и солнечных лучей, мягкая поступь чужой жены, ее длинные распущенные волосы, обнаженная белая шея, тонкое и откровенное платье: Овидий не боялся публично молиться о «наслаждении многих такой сиестой».46 Восхитительно и мятежно, за пределами блеска нового храма бога войны и леса мачт на искусственном озере Принцепса, Рим все еще скрывал святилища запретного удовольствия.

Как вскоре убедился сам Август. Вскоре после реконструкции битвы при Саламине, возле тех самых Ростр на Форуме, с которых он первоначально предлагал свои законы против прелюбодеяния, на голове Марсия появился венок из цветов. Кто его туда возложил? Сплетни указали на поистине скандальную виновницу: не кто иной, как дочь самого принцепса. Слухи долго вились вокруг Юлии – и теперь, в час апофеоза её отца, они достигли критической силы. Шептались, что у неё был не один, а целая толпа любовников. Что она гуляла по ночам на Форуме и осквернила Ростры своими прелюбодеяниями. Что она продавалась чужестранцам под статуей Марсия. Не закон её божественного отца, не ценность, но она её опозорила. Это само по себе было достаточно скандальным – но было и хуже. Слухи, сколь бы зловонные и неподтверждённые ни были, зловеще намекали на измену. Среди любовников Юлии был сын злейшего врага её отца. Разделяя факельные пирушки с Юллом Антонием, она воздавала почести Либеру, покровителю Антония. Оскорбление всему, за что боролся её отец, всему, чего он достиг, едва ли могло быть более грубым. Неудивительно, что, когда наконец до принцепса дошли новости о похождениях Юлии, доносчики осмелились намекнуть на «заговоры против его жизни».47

В молодости, террорист, едва достигший подросткового возраста, будущий Август никого не щадил, не испытывая угрызений совести, стремясь к достижению своей цели – абсолютного господства. Прошли десятилетия, смягчив воспоминания о его юношеской жестокости: «Он вполне заслуживает имени отца». 48 Сама Юлия, столь же своенравная, сколь и смелая, осмелилась, подобно Тиберию, вообразить, что принцепсу можно спокойно перечить. Роковая ошибка. Те, кто лучше понимал натуру Августа, знали, что леопард способен полностью изменить свои пятна: «Я бы, конечно, не назвал милосердием то, что на самом деле было истощением жестокости». 49 Сила Августа как отца была силой не только жизни, но и смерти. В унижении, причиненном ему дочерью, он нашёл, как и так часто бывало прежде, сталкиваясь с неудачами, лишь возможность ещё больше укрепить своё величие. После того, как он расправился с Юлией и её любовниками, ни у кого не должно было остаться сомнений в том, что Отец Отечества сохраняет за собой право как уничтожать, так и лелеять тех, кто находится в его власти. Вместо того чтобы замять скандал, он решил вынести всю грязную историю на суд Сената. Его голос, полный потрясения и ужаса, звучал хрипло, и Август смело смотрел на скрытые ухмылки слушавшей его знати. Унизительное унижение, конечно, – но всё это ради долгосрочной выгоды. Сенаторам открылся факт политической жизни, долго скрывавшийся за показным терпением и снисходительностью принцепса: он мог, если бы пожелал, уничтожить любого, кого пожелает.

Именно Юлл Антоний заплатил самую высокую цену. Был ли его роман с Юлией настолько скандальным, как утверждали сплетни, и тем более настолько зловещим по своим последствиям, как, по-видимому, подозревал Август, никто не мог знать наверняка. Истина его амбиций была так же скрыта в тени, как и его ночные пирушки. Однако низость его неблагодарности не вызывала сомнений. Его самоубийство было похоже на кончину его отца. Судьба Юлии была, пожалуй, ещё более жестокой. Обвинённая в прелюбодеянии, она заплатила цену, установленную законом её отца: изгнание на остров. Пандатерия, удалённое и продуваемое всеми ветрами место, выбранное для её тюрьмы, имела довольно приятную виллу, однако это едва ли компенсировало её недостаток: невыразимую скуку. Только Скрибонии, её престарелой матери, было разрешено сопровождать её туда. В противном случае любые компании были запрещены, и даже рабы должны были пройти тщательную проверку, прежде чем им разрешалось переправиться на остров. Вино также было запрещено, как и любая еда, кроме самой простой. Джулия, чьё презрение к фальшивой экономии в доме отца всегда так забавляло её поклонников, оказалась обреченной на сущий кошмар аскетизма и скуки.