ПРЕДИСЛОВИЕ
40 г. н.э. Начало года. Гай Юлий Цезарь Август Германик восседает на возвышении у океана. Под звуки волн, разбивающихся о берег, и пены, висящие в воздухе, он смотрит на море. За эти годы многие римские корабли затонули в его глубинах. Ходят слухи, что в его серых водах таятся странные чудовища, а за горизонтом лежит остров, кишащий дикими и усатыми охотниками за головами: Британия. Подобные опасности, таящиеся на самых задворках цивилизации, способны бросить вызов даже самому смелому и стойкому герою.
Однако история римского народа всегда была окутана аурой эпического эпоса. Они вышли из тусклой и провинциальной безвестности к власти над миром: подвиг, не имеющий себе равных в истории. Неоднократно подвергавшийся испытаниям, неоднократно выходивший из них победителем, Рим был хорошо закален для мирового господства. Теперь, спустя семьсот девяносто два года после своего основания, человек, который считается его императором, обладает властью, достойной бога. Рядом с ним на северном берегу выстроились ряд за рядом самые грозные боевые силы на планете: закованные в броню легионеры, катапульты, артиллерия. Император Гай окидывает их взглядом. Он отдает приказ. Тотчас же раздается рев труб. Сигнал к битве. Затем тишина. Император возвышает голос. «Солдаты!» — кричит он. «Приказываю вам взять снаряды. «Наполните свои шлемы добычей Океана». И легионеры, повинуясь приказу своего императора, делают это.
Такова, во всяком случае, история. Но правда ли это? Действительно ли солдаты подбирали снаряды? И если да, то почему? Этот эпизод – один из самых скандальных в жизни человека, чья карьера до сих пор остаётся позором. Калигула, имя, под которым больше известен император Гай, – один из немногих персонажей античной истории, знакомых как любителям порнографии, так и любителям классики. Скандальные подробности его правления всегда вызывали похотливый интерес. «Но хватит об императоре; теперь о чудовище». 2 Так писал Гай Светоний Транквилл, учёный и архивариус императорского дворца, который в свободное время также занимался биографией цезарей, и чьё жизнеописание Калигулы – старейшее из дошедших до нас. Написанное почти через столетие после смерти императора, оно перечисляет поистине сенсационный список его пороков и преступлений. Он спал со своими сёстрами! Он наряжался богиней Венерой! Он планировал наградить своего коня высшей магистратурой в Риме! На фоне подобных выходок поведение Калигулы на берегу Ла-Манша кажется куда менее удивительным. Светоний, конечно же, без труда объяснил его поведение. «Он был болен и телом, и душой».
Но если Калигула был болен, то и Рим тоже. Власть над жизнью и смертью, которой обладал император, внушила бы отвращение предыдущему поколению. Почти за столетие до того, как Калигула сосредоточил свои легионы на берегах Океана и устремил взор на Британию, его прапрапрадедушка сделал то же самое – и фактически пересёк Ла-Манш. Деяния Гая Юлия Цезаря были столь же впечатляющими, как и любые другие в истории его города: не только два вторжения в Британию, но и окончательная аннексия Галлии, как римляне называли территорию, которая сегодня называется Францией. Однако он совершил свои подвиги, будучи гражданином республики – страны, в которой большинство считало само собой разумеющимся, что смерть – единственная мыслимая альтернатива свободе. Когда Юлий Цезарь, поправ эту презумпцию, заявил о первенстве над своими согражданами, это привело сначала к гражданской войне, а затем, после того как он сокрушил внутренних врагов, как ранее сокрушил галлов, к его убийству. Лишь после двух кровопролитных вспышек взаимных убийств римский народ наконец приучился к рабству. Подчинение власти одного человека спасло их город и империю от самоуничтожения, но само лекарство было своего рода болезнью.
Август, их новый господин, называл себя «Божественно Избранным». Внучатый племянник Юлия Цезаря, он пролил кровь, чтобы обеспечить себе власть над Римом и его империей, а затем, когда его соперники были повержены, хладнокровно выдавал себя за князя мира. Хитрый и безжалостный, терпеливый и решительный, Август сумел сохранить свое господство на протяжении десятилетий, а затем умереть в своей постели. Ключом к этому достижению была его способность править в соответствии с римской традицией, а не вопреки ей: ибо, притворяясь, что он не самодержец, он позволял своим согражданам притворяться, что они по-прежнему свободны. Вуаль мерцающей и соблазнительной утонченности окутывала грубые контуры его господства. Однако со временем эта вуаль становилась все более изношенной. После смерти Августа в 14 г. н. э. власть, накопленная им за долгую и лживую карьеру, всплыла наружу, но не как временная выгода, а как пакет, который должен был быть передан наследнику. Его преемником был избран человек, с детства воспитывавшийся в собственном доме, аристократ по имени Тиберий. Многочисленные качества нового Цезаря, от образцового аристократического происхождения до репутации лучшего полководца Рима, значили меньше, чем его статус приемного сына Августа, и все это знали.
Тиберий, всю жизнь преданный добродетелям исчезнувшей Республики, стал несчастным монархом; но Калигула, сменивший его после двадцати трёх лет правления, не смущался. То, что он правил римским миром не благодаря возрасту или опыту, а как правнук Августа, нисколько его не беспокоило. «Природа создала его, по моему мнению, чтобы показать, до чего может дойти безграничный порок в сочетании с безграничной властью». Таков был некролог, написанный ему Сенекой, философом, хорошо его знавшим. Однако приговор был вынесен не только Калигуле, но и его соотечественникам, которые пресмыкались и раболепствовали перед императором при его жизни, и всему римскому народу. Это был гнилой век: больной, униженный, деградировавший.
Или так считали многие. Не все с этим соглашались. Режим, установленный Августом, не устоял бы, если бы не смог предложить то, чего так отчаянно жаждал римский народ после десятилетий гражданской войны: мир и порядок. Огромное скопление провинций, управляемых из Рима, простиравшееся от Северного моря до Сахары и от Атлантики до Плодородного полумесяца, также пожинало плоды этого. Три столетия спустя, когда рождение самого прославленного человека, родившегося в царствование Августа, стало гораздо более очевидным, чем в то время, епископ по имени Евсевий увидел в деяниях императора само направляющее десницу Божию. «Не только в результате человеческих действий, — заявил он, — большая часть мира оказалась под властью Рима именно в момент рождения Иисуса. Совпадение, позволившее нашему Спасителю начать свою миссию на таком фоне, было, несомненно, устроено божественным промыслом. «В конце концов, если бы мир все еще находился в состоянии войны и не был объединен под единой формой правления, насколько труднее было бы ученикам предпринимать свои путешествия».5
Евсевий, благодаря расстоянию, мог видеть, насколько поразительным был подвиг глобализации, воплощённый в жизнь Августом и его преемниками. Какими бы жестокими ни были методы её поддержания, необъятность регионов, умиротворённых римским оружием, была беспрецедентной. «Принять дар, – гласила древняя поговорка, – значит продать свою свободу». Рим платил за свои завоевания; но мир, который он даровал им взамен, не обязательно был чем-то заслуживающим пренебрежения. Будь то в пригородах самой столицы, расцветшей при цезарях и ставшей крупнейшим городом в истории мира, или по всему Средиземноморью, впервые объединённому под единой властью, или в самых отдалённых уголках империи с беспрецедентным мировым охватом, pax Romana принёс пользу миллионам. Провинциалы могли быть благодарны. «Он очистил море от пиратов и наполнил его торговыми судами». Так, еврей из великой египетской метрополии Александрии, восхваляя Августа, восторженно писал: «Он даровал свободу каждому городу, навёл порядок там, где царил хаос, и цивилизовал дикие народы». 6 Подобные хвалебные гимны могли быть адресованы – и были – Тиберию и Калигуле. Распущенность, которой оба они в итоге прославились, редко оказывала существенное влияние на мир в целом. В провинциях не имело значения, кто правил как император, – лишь бы сохранялся центр.
Тем не менее, даже в самых отдалённых уголках Империи Цезарь постоянно присутствовал. Да и как иначе? «Во всём огромном мире нет ничего, что ускользало бы от него»7. Конечно, преувеличение, но всё же оно верно отражает смешанный страх и благоговение, которые император вряд ли мог не внушать своим подданным. Он один обладал монополией Рима на насилие: легионами и всем грозным аппаратом провинциального управления, который существовал для того, чтобы гарантировать уплату налогов, казнь мятежников и распятие преступников на зверей или распятие на крестах. Императору не было нужды постоянно выставлять напоказ свою власть, боясь, что его произвол распространится на весь мир. Неудивительно, что лицо Цезаря стало для миллионов его подданных лицом Рима. Редкий город не мог похвастаться его изображением: статуей, портретным бюстом, фризом. Даже в самом захолустном захолустье, чтобы иметь дело с деньгами, требовалось знать профиль Цезаря. При жизни Августа ни один из ныне живущих граждан не появлялся на римской монете; но как только он захватил власть над миром, его лицо начали чеканить повсюду, отчеканивать на золоте, серебре и бронзе.*1 «Чье это изображение и надпись?» Даже странствующий проповедник в глуши Галилеи, поднимая монету и требуя узнать, чьё лицо на ней изображено, мог быть уверен в ответе: «Цезаря».8
Неудивительно, что характер императора, его достижения, его отношения и его слабости были предметами навязчивого интереса для его подданных. «Ваша судьба — жить как в театре, где вашим зрителем является весь мир». 9 Такое предостережение один римский историк приписал Меценату, особо доверенному лицу Августа. Говорил ли он это вслух или нет, но это чувство соответствовало абсолютной театральности игры его господина. Сам Август, лежа на смертном одре, по свидетельству Светония, спросил друзей, хорошо ли он сыграл свою роль в комедии жизни; а затем, удостоверившись в этом, потребовал их аплодисментов, направляясь к выходу. У хорошего императора не было иного выбора, кроме как быть хорошим актёром, как и у всех остальных участников драмы. В конце концов, Цезарь никогда не был один на сцене. Его потенциальные преемники были публичными фигурами просто в силу своего родства с ним. Даже жена, племянница или внучка императора могли сыграть свою роль. Ошибись – и ей пришлось бы заплатить ужасную цену; но верни – и её лицо могло оказаться на монетах рядом с лицом самого Цезаря. Ни одна семья в истории не была так привлекательна для публики, как семья Августа. Мода и прически её самых выдающихся членов, воссозданные в мельчайших деталях скульпторами по всей империи, задавали тренды от Сирии до Испании. Их достижения прославлялись впечатляющими памятниками, их скандалы с удовольствием повторялись из порта в порт. Пропаганда и сплетни, подпитывая друг друга, принесли династии Августа известность, которая впервые стала охватывать весь континент.
Но насколько все эти хвастливые заявления, высеченные в блестящем мраморе, и все слухи, передававшиеся шёпотом на рынках и в барах, соответствовали тому, что действительно произошло во дворце Цезаря? Конечно, к тому времени, как Светоний приступил к написанию своих биографий императоров, у него уже не было недостатка в материалах для пополнения: от официальных надписей до искажённых сплетен. Однако более проницательные аналитики, пытаясь понять Августа и его наследников, могли распознать в самом сердце истории династии тьму, которая насмехалась над их усилиями и бросала им вызов. Когда-то, ещё во времена Республики, государственные дела обсуждались публично, а речи римских вождей записывались для изучения историками; но с приходом к власти Августа всё изменилось. «Ибо с тех пор всё стало совершаться тайно и таким образом, чтобы не быть публичным».¹⁴ Да, старые ритмы политического года, ежегодный цикл выборов и магистратур, которые когда-то, ещё во времена Республики, предоставляли амбициозным римлянам реальную возможность влиять на судьбу своего города, всё ещё сохранялись – но в качестве по большей части несущественного второстепенного события. Центр власти теперь находился в другом месте. Миром стали управлять не на собраниях знати и знатных людей, а в личных покоях. Шепот женщины на ухо императору, документ, тайно переданный ему рабом, – всё это могло иметь большее воздействие, чем даже самая громкая публичная речь. Вывод для любого биографа Цезарей был мрачным, но неизбежным. «Даже когда речь идёт о знаменательных событиях, мы находимся в неведении».¹⁴
Историк, вынесший это предостережение, хотя и был близким современником Светония, неизмеримо превосходил его как патологоанатом автократии – пожалуй, даже величайший из всех когда-либо живших. Корнелий Тацит мог похвастаться глубоким пониманием того, как функционировали Рим и его империя. На протяжении своей блестящей карьеры он выступал в судах, управлял провинциями и занимал высшие магистратуры, на которые мог рассчитывать гражданин; но он также продемонстрировал тонкий, хотя и бесславный, инстинкт самосохранения. Династия, правившая Римом в его зрелости, уже не была династией Августа, рухнувшей в кровавом хаосе в 68 году н. э., – но от этого она не стала менее смертоносной. Вместо того чтобы противостоять её поборам, Тацит предпочёл не высовываться, отвести взгляд. Преступления бездействия, в которых он чувствовал себя соучастником, похоже, так и не были полностью очищены его совестью. Чем больше он отдалялся от общественной жизни, тем одержимее он стремился постичь глубины режима, при котором ему пришлось жить, и проследить, как он развивался. Сначала он повествовал о событиях своей юности и зрелости; а затем, в своём последнем и величайшем труде, историческом труде, известном с XVI века как «Анналы», он вновь обратил свой взор к династии Августов. Самого Августа и его роковое главенство Тацит предпочитал анализировать лишь самым косвенным образом: сосредоточившись не на нём самом, а на его наследниках. Соответственно, в центре внимания были четыре цезаря подряд: сначала Тиберий; затем Калигула; затем дядя Калигулы, Клавдий; и, наконец, последний представитель династии, правивший до этого, праправнук Августа, Нерон. Именно его смерть ознаменовала конец династии. Снова и снова было показано, что принадлежность к императорской семье стоила жизни. К 68 году н. э. не осталось ни одного потомка Августа в живых. Такова была глубина истории, которую поведал Тацит.