В сравнении с блеском такого величия, блеск чужих побед неизбежно казался ничтожным. Красс, отпраздновав свой триумф, канул в Лету. Проходили времена, когда даже самые благородные из знатных людей могли рассчитывать проехать по Риму, увенчанные лаврами. Лучше всего это понимали те, кто стоял ближе всего к принцепсу. Агриппа, хотя и был величайшим полководцем своего поколения, постоянно отказывался от триумфа. Он знал, что лучше не затмевать Августа. «Привыкнув подчиняться одному человеку, он стремился к повиновению всех остальных». 34 Разрыв между традиционной демонстрацией силы и реальностью быстро увеличивался. Вскоре даже те, кому не хватало проницательности Агриппы, осознали это. В 19 г. до н. э. полководец по имени Луций Корнелий Бальб прошёл по улицам Рима в знак признания своей победы над племенем африканцев. Это ознаменовало конец целой эпохи. Никогда больше ни один рядовой гражданин не сможет отпраздновать триумф.

Но означало ли это, что в будущем только сам Август будет иметь право на эту честь? Возможно, нет. В конце концов, Ливии досталось нечто большее, чем лавры. Вилла, куда переместили первую курицу, была настолько полна кудахчущих белых кур, что её стали называть «Курятником».35 Очевидно, было предопределено, что у Августа будет много потомков. Тем не менее, загадка оставалась. Хотя именно Ливия приветствовала белую курицу у себя на коленях, и у неё уже было два сына, она, казалось, не могла подарить своему второму мужу наследника. Чем старше она становилась, тем яснее становилось, что у Августа останется только один ребёнок: девочка. Юлия, его дочь от сварливой Скрибонии, безусловно, была ему полезной пешкой в большой игре его династических амбиций; но одной пешки было недостаточно. Августу, как и главе любого другого дома, нужен был наследник мужского пола. Итак, следуя примеру своего двоюродного деда, он обратил свой взор на сестру. Октавия, всеми почитаемая и безупречно добродетельная, сыграла ключевую роль в кризисе, приведшем к Акциуму. Выданная замуж за Антония в знак соглашения между двумя триумвирами, она была отвергнута им в пользу царицы Египта, отправлена обратно в Рим и с позором разведена. Всё это время она сохраняла безупречное достоинство; и когда, после победы брата над бывшим мужем, она согласилась воспитать лихого молодого Юлла Антония, сына Антония от предыдущей жены, римский народ лишь укрепился в своём восхищении ею как образцом женственности. Юный Антоний, как и следовало ожидать, воспитывался вместе с детьми Октавии. Двое из них, Антония Старшая и Антония Младшая, были его сводными сёстрами. Остальные дети были детьми Октавии от первого мужа, и один из них был мальчиком. Марк Клавдий Марцелл был красив, обаятелен и тронут таинственностью своего далёкого предка, героя войны, некогда захватившего «почётные трофеи»: качества, более чем подходящие для того, чтобы пощекотать воображение его дяди. В 29 г. до н. э. мальчик ехал рядом с принцепсом, праздновавшим свой триумф. Два года спустя ему дали возможность послужить в Испании. Затем, в 25 г. до н. э., последовал высший знак благосклонности: брак с четырнадцатилетней Юлией. Август, похоже, помазал его наследника.

Однако со временем он уклонился от последствий этого решения. В 23 г. до н. э., лёжа на больничном одре, он снял перстень с печаткой и вложил его в ладонь – не Марцелла, а Агриппы. Август, знавший, что значит быть ввергнутым в юности в змеиную яму римской политики, явно сомневался в способности своего племянника выжить и преуспеть в ней, как это случилось с ним. Однако это был далеко не предел его тревог. В конце концов, на кону стояло нечто большее, чем будущее его собственного дома. Любой его наследник мог бы претендовать на власть над миром. И всё же здесь маячил парадокс. Тот обилие власти и почестей, которое Август заслужил для себя, не мог быть легко передан преемнику. Даже попытка сделать это значила бы подтвердить то, что он так долго отрицал: суровый факт своей самодержавной власти. Каким бы измученным и травмированным ни был римский народ гражданской войной, он не был готов терпеть правление царя. Август был всего лишь первым гражданином свободной республики: таково было всеобщее мнение. Только человек, разделявший его престиж, мог в конечном итоге надеяться стать его преемником на посту принцепса.

Марцелл, несмотря на свою популярность и блистательность, ещё не считался такой фигурой. И, как оказалось, никогда не станет. Спустя несколько месяцев после того, как Август, вопреки всем обстоятельствам, успешно выздоровел, Марцелл, в свою очередь, заболел. Смерть, обманутая дядей, унесла племянника. Опустошённая Октавия прекратила все публичные выступления и, как говорили, больше никогда не улыбалась. Римский народ разделял её горе. Память о Марцелле, таком многообещающем, таком блестящем, таком молодом, будет долго бережно храниться. Возможно, в самом масштабе общественного траура можно было уловить проблеск новой эпохи: той, в которой сияние харизмы Августа, при всей своей светлости и нечеловеческой мощи, озарит каждого члена его семьи. Что значили лилии и яркие цветы, рассыпанные в память о Марцелле, как не дань уважения лучезарному восходу этого света? Даже во мраке смерти профиль юноши казался подсвеченным сзади. Окружавшее его сияние принадлежало Домусу Августу – «августейшей семье» божественного принцепса.

Всё это гарантировало, что овдовевшая Юлия, которой тогда было всего шестнадцать, не могла долго оставаться одна. Фактически, на руках был единственный кандидат. Август уже дал об этом знать, когда отдал Агриппе кольцо. «Убей его или сделай своим зятем»36 – таков был жизнерадостно-циничный совет Мецената. Август, слишком полагавшийся на своего бывшего консильери, чтобы даже подумать о первом варианте, решился на второй. Несмотря на то, что Агриппа уже был женат на одной из кузин Юлии, он послушно развелся с ней, взяв в жёны дочь принцепса. Брак, в конечном счёте, оказался очень удачным. Для Агриппы он стал публичным подтверждением его главенствующего положения не просто заместителя, но и наследника Цезаря. Тем временем Августу представилась прекрасная возможность подстраховаться. Пока лавровый куст, посаженный у Прима Порта, процветал и разрастался, Юлия исполняла свой сыновний долг, рожая детей. Двое из них были девочками: одну назвали Агриппиной в честь отца, а вторую, с ещё более заметным отсутствием оригинальности, – Юлией. Но это было ещё не всё. В 20 г. до н. э. Юлия подарила Августу его первого внука, здорового мальчика по имени Гай. Три года спустя родился второй, Луций. Принцепс был в восторге. Едва Луций родился, он усыновил обоих братьев. Наконец-то у него были сыновья.

Агриппа, какими бы ни были его личные чувства, не жаловался. Он прекрасно понимал, насколько радужные перспективы откроются перед Гаем и Луцием, если они будут носить имя Цезаря. Он также знал, что остаётся их предполагаемым наследником. В 18 г. до н. э. ему даже была дарована доля трибунской власти (tribunicia potestas), одной из самых внушительных полномочий, которыми обладал принцепс. Путь вперёд наконец-то стал ясен. После смерти принцепса его место займёт Агриппа; а после смерти Агриппы – Гай Цезарь. Именно так, в такой знатной семье, как Юлии, всегда заключались соглашения и союзы. Отнюдь не продвигая какой-то зловещий вариант наследственной монархии, принцепс строил планы в отношении своей семьи в полном соответствии с традициями. Узы верности и долга, которые Август считал залогом будущего Рима, были такими, какие мог ценить и уважать любой истинно рожденный гражданин. Кто там, пашущий поля и ухаживающий за садами, лишь недавно удобренными гражданским кровопролитием, мог спорить с этим?

Как оказалось, их было не так уж много. Преданность римского народа Марцеллу оказалась не просто мимолетной. Когда Агриппа, измученный многочисленными трудами, умер в 12 г. до н. э., потеря человека, на которого Август рассчитывал как на преемника, сразу же привлекла к себе пристальное внимание следующего поколения Августейшей Семьи. Восторг от внуков принцепса был всеобщим. В них, конечно же, не было недостатка. Юлия, которая была беременна в момент смерти мужа, в итоге родила третьего сына: Агриппу Постума, как его неизбежно стали называть. Однако настоящими любимцами римского народа были два его старших брата. Хотя Гаю было восемь, а Луцию всего пять, предвкушение их будущего величия окружало обоих мальчиков мощным ореолом славы. Это было нечто новое. Никогда прежде в Риме дети не требовали особого внимания. Даже самые ранние дебютанты на политической сцене – Сципион, Помпей, сам Август – уже достигли совершеннолетия, когда впервые появились на свет. Аура принцепса была настолько велика, что она продолжала омывать своим сиянием всех членов его семьи – даже самых младших. Восторг от двух малолетних принцев превзошел все ожидания. Выставляясь напоказ всякий раз, когда требовалось присутствие Августейшей семьи, они воплощали для римской толпы выигрышное сочетание обаяния и мальчишеской непосредственности. Здесь, в этой их популярности, было всё, на что Август мог надеяться. Принятые в качестве народных любимцев, Гай и Луций дали своему деду драгоценное подтверждение того, что наследственность всё-таки может быть жизнеспособной. Идея правящей династии, казалось, была не совсем уж за гранью возможного.

За исключением того, что сам Август все еще чувствовал себя раздираемым противоречиями. В 6 г. до н. э., когда римский народ проголосовал за то, чтобы четырнадцатилетний Гай стал консулом, он был потрясен. Созвав народное собрание, он отругал их за легкомыслие. Удовольствие, которое он получал от популярности Гая, боролось в его сердце с более суровыми порывами. Так же, как он уклонялся от того, чтобы доверить правление миром Марцеллу, так теперь он дрожал от того, чтобы безвозвратно передать его в руки невоспитанного мальчишки. Август не для того десятилетиями трудился, чтобы восстановить самые благородные и самые строгие традиции Республики, только чтобы самому сделать из них посмешище. Потеря Агриппы ощущалась болезненно, горько. Но кем его заменить? Его старый товарищ обладал редкими способностями. Верность самому принцепсу; непреклонные добродетели того рода, которые были бы знакомы Ромулу; Опыт, который можно было получить только во главе легионов, закаляя разум и тело ради величия Рима: именно такими качествами обладал Агриппа. Каковы шансы найти второго такого же идеала? Казалось бы, невероятно долго.

И всё же, как это часто случалось в карьере принцепса, боги, казалось, благоволили ему. Решение проблемы, как лучше всего пережить потерю доверенного заместителя, было прямо перед ним. Очевидная замена едва ли могла быть более подходящей: идеальный кандидат на роль Агриппы. С младенчества он рос членом самой семьи Августа; и с шестнадцати лет, сопровождая Августа в его походе в глуши северной Испании, он посвятил себя служению римскому народу. Закалённый в военном и государственном деле, он был человеком, уже многого добившимся ради своих сограждан. Теперь, казалось, он был готов достичь гораздо большего, служа и принцепсу, и Риму. Был, по сути, лишь один недостаток. В то время как Агриппа всегда был ставленником Августа, происходя из столь скромного происхождения, что презрительная знать побрезговала присутствовать на его похоронах, сын Ливии, Тиберий Клавдий Нерон, был главой самого прославленного и блестящего рода в истории Рима. Сын Нерона и Пульхера, он был сыном Клавдиев, и в его жилах текла кровь Клавдиев. Такой человек возлагал надежды, не имеющие ничего общего с Августом.

Второй брак Ливии ни на йоту не уменьшил её преданности своему роду. Переехав в дом нового мужа, она взяла с собой двух сыновей. Тиберий и Друз выросли вдвойне привилегированном положении: пасынки принцепса и наследники несравненных традиций своих предков Клавдиев. Естественно, не обошлось и без унижений. Например, сопровождая Марцелла в триумфе отчима, юный Тиберий был вынужден ехать на левой, менее престижной стороне. Однако подобные пренебрежения значительно перевешивались преимуществами, которые давал брак их матери с Августом. В отличие от большинства других наследников великих династий Республики, Тиберию и Друзу не приходилось мыкаться в золотой клетке Рима. Вместо этого им было позволено заняться карьерой, которая всего лишь поколением ранее считалась бы само собой разумеющейся и неотъемлемой частью их класса. В Альпах, на Балканах, в лесах и болотах Германии два брата одержали ряд славных побед. Из них ярче всего сияли достижения Друза, а достижения Тиберия дались трудом. Младший брат, к которому легко привязывались, обладал талантом, которым не обладал старший, – умением влюблять в себя; и всё же Август, часто жаловавшийся за спиной Тиберия на его «суровый и бескомпромиссный нрав»37, понимал, что это значит, и уважал это. Быть главой Клавдиев было нелёгкой обязанностью. Тиберий, сочетавший в себе закалку прирождённого солдата со способностями и интересами учёного, был бескомпромиссно старомоден. Кодексы и нормы поведения, которые ещё в героические дни Аппия Клавдия впервые направили его народ на путь господства над миром, вдохновляли его во всём, что он делал. Для Тиберия Республика, которую Август, по его словам, вылечил, была не выдумкой, не пустым словом, а живой сущностью того, что значило быть римлянином. Принцепс, который делал вид, что верит в то же самое, не испытывал никаких проблем с этой ностальгией по традиционному римскому порядку. Напротив: она лишь укрепила его в высоком уважении к Тиберию как к принципиальному человеку. Поэтому, после смерти Агриппы, он отдал приказ своему пасынку. Тиберию было приказано совершить действие, которое возвестило бы миру о его новом и привилегированном статусе. Развестись с женой; жениться на Юлии; стать не просто пасынком, но и зятем принцепса.

Однако даже Августу были доступны лишь пределы его власти. Хотя, будучи главой Августейшей Семьи, он имел право вмешиваться в брачные отношения своих членов, Тиберий вряд ли был лёгкой марионеткой. Хотя у него не было иного выбора, кроме как взять в жёны Юлию, ему не нужно было притворяться, что ему это нравится. Будучи ещё до смерти Агриппы женатым на его дочери Випсании, Тиберий считал разлуку тяжёлым испытанием. Пара была счастлива: Випсания подарила мужу сына, названного Друзом в честь дяди, и свою преданность. Тиберий, обычно старавшийся сдерживать свои эмоции, не мог скрыть своих страданий от разлуки. Случайно встретившись с Випсанией некоторое время спустя, он проводил её взглядом, полным скорби, что сверху поступил приказ не допустить подобного впредь. Однако причины несчастья Тиберия лежали глубже, чем развод с горячо любимой женой. Роль, которую Август от него ожидал, не могла не быть глубоко унизительной для Клавдия. Быть за кулисами в качестве потенциального опекуна и слышать в приветствиях и аплодисментах, которыми встречали пару неопытных мальчишек при каждом их появлении, насколько они популярнее его, было нелегким испытанием для такого гордого человека. Иллюзии, которые на далёкой границе могли бы обрести хоть какую-то жизнь, было трудно поддерживать в присутствии двух князьков. Разрываясь между преданностью Августу и презрением к монархии, столь явно воплощаемой Гаем и Луцием, Тиберий не находил Рима местом для счастья. Неудивительно, что он предпочитал далёкие, опасные границы. Там, по крайней мере, ценности, которые он ценил, всё ещё играли свою роль. Более того, ему не приходилось проводить время с женой.