Табу было столь же могущественным, сколь и древним. Приверженность ему – вот как римляне определяли себя как народ. Они считали чистоту, «главную опору мужчин и женщин»17, не серой или пассивной добродетелью, а чем-то сверкающим, окаймлённым пламенем. Подобно огню очага, который каждая римская жена должна была охранять, её нельзя было погасить без ужасного святотатства. Вот почему из всех преступлений, к которым могло подтолкнуть гражданина необузданное сексуальное влечение, не было ничего более тревожного для его соотечественников, чем прелюбодеяние. Наставить рога мужчине означало не просто завладеть его женой, но и обмануть самого мужа. В слухах, шепчущихся о связях Августа с женщинами из сенаторских семей, таились горькие тени его господства. В конце концов, никто не мог надеяться на вознаграждение от принцепса. Какова бы ни была правда сплетен, ничто так не убеждало мужчин в их бессилии перед его величием, как то, что оно освобождало его от права рогоносца на месть. Это, как предписывала традиция, было свирепого и жестокого порядка. Жена, застигнутая на месте преступления, как постановил один известный суровый моралист, могла быть убита на месте. 18 Любовник, по мнению некоторых, тоже, хотя другие, более либеральные, рекомендовали просто кастрировать его или, возможно, засунуть ему в анус кефаль. Угроза насилия, жестокого и потенциально смертельного, висела над каждым изменником.

Или всё-таки? Возможно, для тех, кто следил за временем, в старинном сексуальном табу было что-то немного провинциальное, немного затхлое. «Как это по-деревенски – расстраиваться, когда жена изменяет». 19 Так Овидий, человек, державший руку на пульсе высшего общества, заметил с привычной мягкостью. Однако если рогоносец, поднявший шум, был грубияном, то таким же был и тот, кто не сумел испортить удовольствие. Различные запреты и опасности, воздвигнутые обычаем на пути прелюбодея, могли показаться искушённому ценителю эротических наслаждений не столько сдерживающими, сколько стимулирующими, придавая остроту. «Мы всегда хотим того, что нам не дозволено». 20 Овидий, высказывая это мудрое замечание, указывал на насмешливую истину. Запретный плод – самый сладкий на вкус. «Запреты, поверьте мне, только поощряют плохое поведение». 21 Это, в городе, таком пристрастившемся к сплетням, как Рим, было парадоксом, который многие были готовы проглотить. Спекуляции о том, что может происходить в самых эксклюзивных спальнях города, естественно, завораживали публику. Прелюбодеяние рассматривалось высшими классами как одна огромная игра, в которой правила существуют для того, чтобы их нарушать, а мерилом крутости было протащить любовника в супружеское ложе, что широко принималось как должное. Нет дыма без огня, в конце концов. Доказательства прелюбодейного и женоподобного характера римского быстрого общества были видны повсюду. В том, как щегольски небрежно они носили свои тоги; в их чистых ногтях, аккуратно подстриженных волосках в носу и зловещем отсутствии запаха тела; прежде всего, в намасленном блеске их конечностей. Для мужчины брить подмышки было, все могли согласиться, просто хорошими манерами; Но поступать так, как, по слухам, поступал Август, и удалять волосы на ногах, было просто отвратительно. Волосы на теле считались признаком мужчины. Однако все знали, что прелюбодеев это не заботило. Гладкая кожа, а не шкура, – вот что они приносили в соблазн. Всё это было крайне извращенно и тревожно. Даже Овидий иногда мог бы спровоцировать на высокопарное заявление: «Мужчины в наши дни – такие жертвы моды, что, право же, трудно винить женщин за то, что они испытывают это давление».

Ничто из этого не мешало самому поэту с радостью давать советы по уходу за собой как своим поклонникам, так и поклонницам. Однако Овидий не был ответственным за римскую мораль. Легкомысленная метросексуальность, по мнению того, кто этим занимался, была частью проблемы, а не решением. Август, наведший порядок там, где прежде царил хаос, одаривший своих сограждан богатствами завоёванных королевств, превративший их город в столицу непревзойдённой красоты и великолепия, не желал думать, что его труды могли лишь смягчить их исконные добродетели. Такая перспектива была слишком ужасна, чтобы её выносить. Римляне либо наследники своих праведных предков, либо ничтожества. Амбиции принцепса были просты: его сограждане должны были хранить верность всему лучшему, что было в их прошлом. Они были римлянами: владыками мира, людьми тоги. Именно это отражение он желал, чтобы они всегда видели в зеркале, которое он создал для своих сограждан, созданном из памятников, праздников и всех разнообразных плодов мира.

Но что, если они уловили что-то еще? Возможно, недавнее скандальное событие в области внутреннего убранства стало предостережением. В спальнях по всему Риму стены и потолки стали украшать зеркалами. Даже за пределами города, в своем загородном убежище среди Сабинских холмов, Гораций присоединился к этому увлечению. Известно, что то же самое сделал и миллиардер по имени Гостий Квадра. Зеркала на его стенах обладали одной отличительной чертой: все, что в них отражалось, казалось больше, чем было на самом деле. «Вот так этот урод и устроил шоу из собственной извращенности». 23 Когда одна девушка делала ему минет, а он вылизывал вторую, его анус, в отвратительном осквернении всего, чем должен был быть римлянин, был орудием мужчины с гигантским членом, который, отражаясь в зеркале, казался поистине гигантским по размеру, «больше, чем он мог принять». 24 Ухаживать, делать депиляцию и ухаживать за собой, как женщина, — это одно; Но быть трахнутым, как мужчина, было отвратительной крайностью унижения. Что же это было, в конце концов, как не добровольная отдача всего, что делало римлянина мужчиной? В гротескно отраженных совокуплениях Гостия Квадры можно было увидеть зрелище ужасающей бездны, в которую мог низвергнуться любой гражданин, поддавшийся самоудовлетворению.

«Каждая часть меня предана мерзости». 25 Чудовищность этого хвастовства гарантировала, что Август, когда Гостий Квадра в конце концов был убит собственными рабами, отказался их наказать. Как выражение неодобрения принцепса, это вряд ли могло быть более звучным. Еще один входящий был добавлен в его публичный зал позора. И все же в судьбе миллиардера была ирония, которую сам Август, без сомнения, находил глубоко тревожной. По почтенной традиции, регулирование морали в семье было делом гражданина, стоящего во главе. Никому другому не следовало вмешиваться. Римлянин, неспособный контролировать поведение своих подчиненных, едва ли вообще считался римлянином. Как же тогда судить город, в котором именно рабы наказывали господина? Как город, в котором, казалось, древние непреложные истины были обескураживающе перевернуты с ног на голову. В котором отцам больше нельзя было доверять воспитание детей, а мужьям – жён. В котором мораль римского народа требовала регулирования не только обычаем, не только примером предков, но и – как ни стыдно – законом.

Вызов, от которого Август не мог уклониться. Когда Гораций, пытаясь объяснить крах Республики, назвал причиной пагубную склонность к прелюбодеянию, он сделал это с полной серьёзностью. Возможно, он и сам был любителем зеркальной спальни, но не сомневался, что истоки гражданской войны, этой величайшей катастрофы, кроются в извращениях и распущенности. «Таков был источник бедствий, захлестнувших нашу страну, наш народ».26 Что же ещё, в самом деле, могло быть? Все знали, где коренятся корни кризиса в государстве: не в конституционных или социальных противоречиях, не говоря уже о непостижимых финансовых механизмах, а в упадке нравов. В этом свете пороки таких чудовищ, как Гостий Квадра, служили зловещим предостережением. Гной ещё не был полностью высушен из политического тела. Под блестящим фасадом города, восстановленного принцепсом, всё ещё гнило и разрасталось. Как же тогда Август, которому боги возложили на него задачу исцеления Рима, не мог применить железное лекарство? «Хорошо бы заламывать руки, но нам нужны меры, соответствующие преступлению».27

Итак, вскоре после триумфального возвращения с Востока, принеся с собой утраченные Крассом стандарты, принцепс сделал свой ход. В 18 г. до н. э. был принят закон, призванный регулировать брачное поведение высших сословий. Героическое начало Рима, когда мужчины женились только на добродетельных матронах, производя на свет огромное количество младенцев на благо Республики, должно было быть возрождено законодательными мерами. Холостяцкая жизнь, социальные мезальянсы, бездетность – всё это сурово каралось. Затем, несколько месяцев спустя, появился закон, ещё более навязчиво вмешивавшийся в дела сенаторов и всадников. Прелюбодеяние стало публичным преступлением. Рогоносцы были обязаны разводиться с неверными жёнами. Те, кто этого не делал, будь то из-за смущения или, что ещё более зловеще, потому что находил низменное удовольствие в собственном унижении, подлежали обвинению в сутенерстве. Прелюбодеи, тем временем, должны были понести колоссальные финансовые штрафы и ссылку на остров. Прелюбодейки тоже - и им было запрещено когда-либо снова вступать в брак со свободнорожденным гражданином. Даже их одежда должна была провозглашать их позор. Не для них столе, этот символ женской праведности. «Когда они выходят, то обычно в темной тоге - чтобы отличать их от матрон».28 Горькое унижение. Тога была не только платьем мужчины-гражданина; это был также самый отличительный костюм, который носила шлюха. Не заслуживая больше почета и уважения, причитающихся римской матроне, осужденная прелюбодейка должна была по закону быть приравнена к низшим из низших: проституткам, мадам, даже актрисам. Подобно им, она должна была занять свое место среди морального низшего класса, отбросов общества - infames.

Тлеющее негодование среди аристократии, которая считала этот закон посягательством как на свою личную жизнь, так и на римские традиции, нисколько не поколебало решимости принцепса. Он знал свой долг. Задолго до радостного момента во 2 г. до н. э., когда Августу всеобщим одобрением был присвоен титул «Отец Отечества», его статус стал самоочевидным. Он был, по сути, «всеобщим родителем».29 Подобно образцу отца, он укорял, наставлял и любил римский народ. Распущенность была укрощена. Изнеженность и прелюбодеяние были обузданы. «Дома были сделаны целомудренными, очищены от распущенности, и все пятна недостойного поведения были сдержаны обычаем и законом».30 Казалось, Отцу Отечества, спустя несколько недель после того, как он, со слезами на глазах, принял этот титул, вовсе не нужно было бояться 17 марта, ежегодного праздника Либера. Когда-то, когда он был всего лишь одним из двух соперничающих военачальников, всё было иначе. Тогда, когда почитатели божественного и тревожного покровителя Антония праздновали праздник этого бога, неся в дикой процессии по улицам гигантский фаллос, угроза исконной добродетели была бы ощутима. Испуганные консерваторы пытались кастрировать поклонение Либеру с самого его первого появления в Риме почти два столетия назад. Всё сводилось к вину, поздним ночам и разврату. Аппетиты, какими бы извращенными они ни были, удовлетворялись без оглядки на приличия. Все спали со всеми. Более возмутительное издевательство над римскими ценностями трудно было себе представить. Однако теперь, когда Антоний давно умер, а каждый гражданин оказался в зависимости от Отца своего Отечества, именно издевательство потерпело поражение, а римские ценности торжествовали. Через два месяца после праздника Либера, на новом форуме, который он украсил статуями античных героев города и боевыми трофеями, Август посвятил Марсу свой величественный храм. Спутник легионеров в бою, насильник матери Ромула, быстрый и жестокий во всех своих делах, этот бог являл собой такой же суровый образец мужественности, каким не являлся Либер. В одном, по крайней мере, римский народ мог быть уверен: Марс не был тем, кто лишает себя волос.

Однако за великой стеной, служившей храму бога преградой от наводнений, волны аппетита продолжали бушевать. В коридорах и дворах, под носом у суровых отцов, всё ещё проходили тайные свидания. Среди сдержанного смеха посвящённые продолжали шептаться о скандальных делах. Тем временем, на древнем форуме, статуя Марсия, слуги Либера, стояла там же, где и всегда: символ распущенности в её самом дерзком проявлении.

«Как бы вы ни строги ни ограничивали человека, его разум всё равно останется прелюбодейным», — заметил Овидий, как всегда, раздвигая границы дозволенного. «Нельзя удержать желание». Время вскоре покажет, был ли он прав или нет.

Генеалогические древа

Однажды, как говорили, вскоре после второй помолвки Ливии, произошло знаменательное событие. Орёл, спикировавший над тем местом, где она сидела, уронил ей на колени белого цыплёнка. Что ещё более удивительно, курица, совершенно невредимая, держала в клюве веточку свежего лавра. Устрашающее предзнаменование, само собой разумеется. И птицу, и лавр были в надлежащее время перевезены на хранение в поместье Клавдиев недалеко от Рима, в Прима Порта, на мысе над Тибром. Здесь курица вывела цыплят, а веточка лавра, посаженная на одной из границ виллы, пышно разрослась. Смысл этого эпизода, по мере того как шло время и власть Ливии над Августом крепла, казался большинству людей достаточно очевидным: «ей суждено было держать власть Цезаря в складке своего одеяния и держать его под своим контролем».32

Для некоторых, однако, таинственно разрастающийся куст намекал на иное значение. Лавр был не обычным деревом. Молния не могла ударить его; его листья служили для окуривания пролитой крови; он был священным для Аполлона. Все это делало его идеальным символом Августа - и, конечно же, когда сенат присвоил ему это имя в 27 г. до н. э., они также постановили, что его дом должен быть публично украшен лавром, «завесив двери, увенчав святые врата венком из темных листьев».33 Вскоре для кого-либо другого стало казаться святотатством щеголять им. Что касается самого Августа, то подошёл бы только лавр, упавший на колени Ливии. Празднуя свои три великих триумфа, принцепс держал в руке одну из его ветвей и был увит его листьями.