И сами боги явно согласились. К 17 г. до н. э., спустя десятилетие с момента основания города, в котором император Цезарь был назван Августом, стало очевидно, что Рим снова стал местом, освященным милостью небес. «Мир был умиротворен. Законный политический порядок был восстановлен. Все жили легко и процветали». 107 Когда май сменился июнем, римский народ был приглашен отпраздновать глубокую мистерию: поворот веков и начало нового цикла времени. Были устроены развлечения, проведены гонки на колесницах, устроены роскошные пиры. Сначала, однако, в течение трех дней подряд богам воздавали должное пропитание и кровь; а ночью, освещенный факелами, которые были розданы бесплатно всему населению города, сам Принцепс возглавил празднества. Мойрам, трем Мойрам в белых одеждах, которые управляли судьбой города, он принес в жертву ягнят и козлов; а затем богине деторождения – в дар лепёшки. Наступал золотой век – и на всякий случай, если кто-то ещё не усвоил эту весть, на Капитолии и Палатине пропели стихотворение, специально написанное Горацием для этого случая, чтобы донести её до людей. «Даруй богатство, потомство и всякую славу народу Ромула». 108 Многие, слышавшие эту молитву, разносящуюся по Форуму, исполняемую хором девушек и юношей безупречной честности, на фоне горизонта, окаймлённого золотом и сверкающим мрамором, несомненно, подумали бы, что боги уже исполнили свой долг. «Истина, и Мир, и Честь, и наша почтенная традиция Честности, и Добродетель, давно забытые, – всё это возвращается к нам. И благословенное Изобилие – вот оно, со своим рогом изобилия!» 109

И всё же, в последующие годы, он переполнялся. Рим быстро становился прекрасным. Не одни боги были одарены благоустройством. Римский народ, наблюдая, как их родной город становится всё более величественным и всё более блестящим, начал воспринимать как должное, казалось бы, безграничную казну своего принцепса. Его щедрость, казалось, не знала границ. Когда, например, наследники Помпея Великого оказались слишком бедны, чтобы содержать огромный каменный театр своего предка, кто мог вмешаться, как не Август? Другие знатные семьи, понимая, что им не по силам конкурировать в таких условиях, давно отошли от дел. Будь то строительство бань невиданных масштабов, ослепительно роскошная реконструкция зала, где римский народ голосовал, или улучшение городских дорог, Август и его неизменно верный приспешник Агриппа были единственным зрелищем в городе.

Забота принцепса о благе своих сограждан была столь бескорыстной, что даже память о его друзьях могла быть принесена ей в жертву. Одним из таких был Ведий Поллион, финансист, много сделавший для повышения налоговой эффективности римских провинций в Малой Азии и невероятно разбогатевший благодаря этому. Когда он умер в 15 г. до н. э. и оставил принцепсу обширные поместья, построенные им на отроге холма над Форумом, Август демонстративно сравнял их с землей. Затем это место было передано его жене. Ливия, не менее мужа сознающая свою ответственность перед римским народом, распорядилась отстроить его заново с великолепием, украсив колоннадами и фонтанами, и представила восхищенной публике. Так в новую эпоху, возглавляемую Цезарем Августом, эгоистичная алчность плутократов была справедливо обойдена. «Пример был подан верно и верно».110

Смерть Ведия, некогда никому не известного человека, нажившегося на кровавой бойне и потрясениях гражданских войн и ставшего одним из богатейших людей Рима, свидетельствовала о течении лет. Те, кто помнил времена до перехода Рубикона, когда граждане сражались друг с другом в свободной Республике, старели. В конце 13 г. до н. э., когда Лепид скончался, многие с удивлением обнаружили, что бывший триумвир не умер много лет назад. Формально лишённый власти ещё в 36 г. и сосланный в безвестный уголок Италии, он провёл два с лишним десятилетия в уединении, подобно призраку. Ему осталась лишь одна честь: должность верховного жреца Рима. Естественно, сомнений относительно его преемника не возникало. Римский народ давно требовал от Августа лишить Лепида этой должности, но принцепс, решительно настроенный против святотатства, отказался. Теперь, в 12 году до н. э., мужчины и женщины со всей Италии стекались в Рим, чтобы приветствовать его избрание.

Тем временем новый понтифик, как обычно, двигался в поисках возможности использовать свою должность в своих интересах. Традиция предписывала ему переехать в официальный особняк в самом сердце Форума, где он мог бы стать хранителем девственниц, хранящих неугасимое пламя городского очага. Август, нисколько не собиравшийся покидать Палатин, вместо этого решился на компромисс, столь же благочестивый, сколь и эгоистичный: он посвятил часть своего дома богине Весте. Его личная резиденция, уже соединенная с великим храмом Аполлона, приобрела новый блеск святости. Сам Август стал на шаг ближе к небесам.

Человеку, который когда-то возмутил блюстителей римских традиций, сделав себя консулом в нежном девятнадцатилетнем возрасте, теперь было за пятьдесят. Хотя статуи продолжали изображать его с неестественно свежим лицом, его морщины становились всё глубже. Некоторые из самых близких друзей его юности уже поддавались старости. Агриппа, изнурённый трудами, умер всего через несколько месяцев после избрания Августа понтификом; четыре года спустя Меценат был предан земле. В своём завещании он просил своего старого друга «помнить Горация так же, как ты помнишь меня»111 – и, конечно же, когда поэт тоже умер пятьдесят девять дней спустя, Август похоронил его рядом с могилой Мецената.

Здесь, для человека, известного своими приступами нездоровья, были зловещие напоминания о его собственной смертности; и всё же, несмотря на всё это, принцепс не умер. Совсем наоборот. Чудесным образом, с течением десятилетий он, казалось, становился всё крепче. Возраст, как оказалось, был ему на руку. Седые волосы не только не лишали его auctoritas, но и лишь придавали ему блеск. Ветеран, состарившийся на службе своему городу: вот тот тип власти, с которым римский народ был инстинктивно знаком. В 3 г. до н. э. Августу исполнилось шестьдесят. Несколько месяцев спустя он был избран консулом впервые за много лет. И всё же его сограждане не прекратили оказывать ему почести. В январе делегация плебеев прибыла в его прибрежную резиденцию и умоляла его принять новый титул: «Отец Отечества». Август отказался. Затем, 5 февраля, все слои общества собрались вместе, чтобы оказать ему эту честь. Когда принцепс, вернувшись в Рим, прибыл в театр, все присутствующие приветствовали его, назвав его этим титулом. Вскоре после этого, на заседании Сената, собравшиеся сенаторы присоединили свои голоса. «Мы присоединяемся к римскому народу, — заявил их представитель, — в приветствии вас как Отца нашей Отчизны». На этот раз Август не отказался от титула. «Всё, на что я когда-либо надеялся, — провозгласил он сдавленным голосом, — я достиг». И пока он говорил, его глаза наполнились слезами.112

Император Цезарь Август начал свой путь к власти, мстя за своего обожествлённого отца. «Это было его задачей, его долгом, его приоритетом». 113 Теперь, сорок с лишним лет спустя, именно он стал отцом. В начале того же лета, 12 мая, принцепс торжественно открыл здание, которое, в большей степени, чем все многие другие, дарованные им римскому народу, служило памятником его выдающейся карьере. Его храм Марсу Мстителю, обетованный задолго до битвы при Филиппах, был завершён лишь спустя необычно долгое время. Не желая пробуждать воспоминания о конфискациях земель в юности, Август воздерживался от принудительного выкупа. В результате его агенты оказались втянуты в многочисленные имущественные споры. Некоторые владельцы наотрез отказывались продавать. В очертаниях застройки начали появляться странные углы, навязанные архитектору этим упрямством. Перепланировка следовала за перепланировкой. Задержки длились годами. В конце концов, терпение Августа лопнуло. Он приказал достроить храм, что бы ни случилось. Даже когда день его освящения приближался, строительные материалы всё ещё собирались, а краску наносили. И всё же никакая спешка в последнюю минуту не могла испортить его потрясающее впечатление. Великая программа обновления Августа достигла своего высшего шедевра. Народу, чьё происхождение с Марса стало очевидным в возвышении их города из безвестности глуши к власти над миром, он воздал свою самую блистательную дань: «достижение, достойное бога».114

Война была творением Августа, как и Рима, и принцепс не уклонялся от признания этого факта. Долг, который он воздал своему обожествленному отцу, был начертан на поверхности сверкающего нового форума. Статуи Юлиев, с самим Энеем в центре, стояли полукругом сбоку от храма Марса Мстителя. Однако залитие Филипп римской кровью было не единственным возмездием, увековеченным в этом грандиозном комплексе. Также был и более радостный триумф. Знамена, потерянные Крассом в парфянах, наконец-то обрели оправу, достойную подвига Августа, вернувшего их. Перенесенные из своего импровизированного дома на Капитолии, они теперь украшали святилище величественного храма Марса. И пусть именно Август искупил их – победа была той, которую разделил весь римский народ. Снаружи, с фасада храма, глядя вниз, на цветные плиты Форума, был изображён полуобнажённый Марс с мечом и копьём в руках, опираясь ногой на землю. Август не был настолько тщеславен, чтобы притворяться, будто мировое господство Рима полностью принадлежит ему.

На самом деле, всё было совсем наоборот. Напротив статуй Юлианов, на дальней стороне Форума, располагалось ещё одно полукольцо статуй. В центре стоял Ромул, увешанный «почётной добычей»; вокруг него, образуя настоящий зал славы, расположились все многочисленные другие герои, внёсшие свой вклад в римское величие.115 Именно они, как заявил Август, были образцами, вдохновлявшими его в служении Риму. Его родословная от них была столь же очевидна, как и от семьи Юлия Цезаря. Он не воплощал в себе ничего чуждого, ничего даже отдалённо не соответствующего лучшим образцам римской практики. То же самое, несомненно, относилось и к тем, «кто мог бы последовать за ним в качестве принцепса».116 Революции не произошло. Рим прошлого и Рим будущего: они встретились и примирились в образе одного человека.

Император, Август, Отец Отечества: бывший Гай Октавий, председательствуя на церемонии открытия своего великолепного нового храмового комплекса, имел полное право чувствовать, что ему почти ничего не осталось доказывать. Кто теперь мог сомневаться в том, что он, как всегда считал, был любимцем небес? «Ты – величайший из всех принцепсов».117 Так писал Гораций незадолго до своей смерти. Этот вердикт не был лестью – лишь констатацией очевидного факта. Август даровал мир своим согражданам, примирил их с богами и вернул им надежду.

Неужели теперь-то уже ничего не может пойти не так?

*

*1 Слово «левана» произошло от латинского слова «levare», означающего «поднимать», и руководило подготовкой ребенка акушеркой сразу после рождения.

*2 Хотя, как сами римляне были готовы любезно признать, галаты были им на втором месте.

*3 По причинам, которые даже римляне считали загадочными, мальчику давали имя через девять дней.

*4 Великий оратор Цицерон записал пятисловную оскорбительную речь, высказанную ему Сервилией, бывшей любовницей Юлия Цезаря и матерью Марка Брута, самого известного убийцы Цезаря. «Я прикусила язык», — пишет Цицерон.

*5 Врагом был Антоний. На самом деле, семья была древней и богатой, но лишь недавно достигла политического влияния. Отец Октавия был первым в своём роду, кто вступил в сенат, и мог бы баллотироваться на консульство после службы в Македонии, если бы не умер по возвращении в Рим.

*6 Комната, которая служила детской молодому Октавиусу, впоследствии оказалась наполненной таким количеством сверхъестественного, что любой, кто пытался в ней спать, был выброшен через дверной проем невидимыми силами.

3

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ЖЕСТОКОСТИ

Назад к основам

Естественно, поползли слухи о скандале.

Так было всегда. Сплетни были частью воздуха, которым дышали горожане. Где бы ни собирались люди, они останавливались и обменивались слухами, выдававшимися за новости. Стоило истории прозвучать на Форуме, как она с безжалостной неизбежностью распространялась по лабиринтам городских переулков, по мастерским, узким тупикам и крошечным, скрытым площадям, где свиньи рылись в мусоре, а сукнолы развешивали сушиться бельё. Римский народ всегда был склонен к пуританскисти. Ни один порок не был настолько сокровенным, чтобы его можно было скрыть надолго. Политическая жизнь в Риме не зря называлась res publica. Насмешки и шиканье толпы непременно преследовали даже самых выдающихся людей, уличённых в каком-либо проступке. Граффити, нацарапанные и нацарапанные по всему городу, бросали каждому, кто мог их прочитать, такую безжалостную порцию грязи, что люди боялись, что одна лишь тяжесть всего этого способна обрушить стены. Даже неграмотные люди гадили на памятники тем, кто их оскорбил. Римляне были народом, обладавшим редким даром обливать грязью.

Никто, следовательно, не мог бы стоять во главе их дел так долго, как Август, и не обнаружить на подоле своей белой тоги случайные пятна грязи. Скандальные обстоятельства его брака с Ливией живо помнились согражданами. Мужчина, способный наброситься на беременную жену другого человека, явно был способен наброситься на кого угодно. Хотя точные подробности его предполагаемых романов были туманны, любвеобильность Августа считалась чем-то само собой разумеющимся. Ливия, не чиня проблем, как говорили, сохраняла власть над мужем, закрывая глаза на его многочисленные измены и снабжая его девственницами. Друзья принцепса, пытаясь смягчить это козлиное поведение, настаивали на том, что его романы были результатом расчёта, а не похоти, и что он спал только с жёнами сенаторов, за которыми хотел присматривать. Другие не были так уверены. Такой неразборчивый в связях человек, как Август, по слухам, казался многим гражданам лишенным самообладания, которое по праву считалось признаком римлянина. Необузданные сексуальные аппетиты, ожидаемые только от женщины – или, конечно же, от гречанки – вряд ли были уместны для гражданина, закаленного в самых благородных традициях города. Энергия, посвященная сексу с окружающими, лучше подходила для служения славе римского народа. Репутация Августа как серийного прелюбодея, вместо того чтобы усиливать ауру его мачизма, вместо этого представляла его в женоподобном и зловещем свете. Ни один мужчина не мог считаться настоящим мужчиной, если был рабом собственных желаний. Плейбои, которые гонялись за замужними женщинами, были хорошо известны своей женоподобностью. Принцепс, как шептались, гладил свои ноги, опаливая их волосы раскаленной ореховой скорлупой.