Год спустя, когда голод и чума привели к бунту римлян и к заявлению, что только его назначение диктатором спасёт город, принцепс с оскорблением отпустил их. Упав на колени, он разорвал на себе одежду. Было время, когда, приходя в здание Сената, он носил доспехи под тогой, но теперь, обнажив грудь, он умолял народ заколоть его, а не силой сделать диктатором. Возможно, эти сценические действия были расчетливыми, но его негодование было искренним. Ему больше не требовался пример его обожествлённого отца, чтобы отказаться от подражания. Величие, которого он достиг сам, не должно было ограничиваться рамками какой-либо формальной должности. Его власть, подобно аромату самых дорогих благовоний, проникла во все уголки римского государства. Поэтому не было нужды оскорблять традицию, оскверняя её. Что он сделал, в конце концов, если не присвоил себе? Теперь, глядя на Принцепса, люди видели не палача Республики. Скорее, они видели её воплощение. «Что есть Цезарь, если не само государство?»81

С девятнадцати лет, когда он объявил себя мстительным сыном бога, Гай Октавий, некогда бывший императором, знал, что самая верная реальность – в глазах смотрящего. То, чего людей можно было убедить не видеть, было столь же важно, как и то, что они видели. Марк Красс, отчаянно желая искупить позор деда, загнал в угол царя варваров и сразил его собственным мечом; но принцепс, когда 22 сентября отправился прямиком в восточные провинции, знал, что не стоит полагаться только на сталь. Блеск его репутации, способный внушить благоговейный трепет как парфянам, так и его согражданам на родине, был гораздо более надёжным оружием. Вместо того чтобы рисковать судьбой Красса, начав войну, принцепс решил начать прямые переговоры с Фраатом, царём Парфии.

Гамбит был беспрецедентным. Ни один предыдущий император не думал решать спор с варварами иначе, как силой оружия. Только вождь с божественным авторитетом мог решиться бросить вызов столь непреклонному военному прецеденту – точно так же, как только вождь с божественным авторитетом мог заставить его окупиться. Фраат, обрадованный тем, что воинственная и непредсказуемая сверхдержава, стоящая у него на пороге, обращается с ним как с равным, должным образом принял предложение о мире, заключённом путём переговоров. В знак доброй воли он передал именно то, за чем принцепс отправился на восток: орлов, захваченных у Красса при Каррах. Славное достижение. Что значило по сравнению с этим снятие доспехов с какого-то вонючего балканского вождя?

Вернувшись в Рим после трёхлетнего отсутствия, принцепс постарался достучаться до противника. На священном холме Капитолия, где много веков назад была возложена первая в истории римлянина боевая награда, он приказал построить небольшой храм. Именно здесь какое-то время должны были храниться знамена: эта функция, как и её местоположение, должна была напоминать о древнем храме Юпитера.82 Принцепс, с присущим ему сочетанием тонкости и точности, точно знал, что именно он хочет донести до своих сограждан. Хотя он, возможно, и не убил соперника-военачальника, он заслужил высшую награду. Поистине, он был вторым Ромулом – основателем нового Рима.

В день основания города над Палатином пролетели двенадцать орлов. Знак был тронут некой устрашающей, сверхчеловеческой силой, силой, которую римляне называли «августом». В 27 году до нашей эры, когда Сенат настаивал на назначении принцепса на провинциальное командование, охватывающее весь мир, один из его членов ухватился за это слово как за идеальное прилагательное для его описания. Другие сенаторы, зная о пристрастии императора Цезаря к накоплению новых имён, настаивали на том, чтобы его называли «Ромулом», но весь Сенат, как только упомянули «август», сразу понял, что ничего другого не подойдёт. Сам принцепс, не желая носить титул царя, согласился. Так и случилось. Императору Цезарю официальным голосованием Сената было присвоено дополнительное имя «Август». Менее грозное, чем «Ромул», оно было фантастически более впечатляющим. «Августом наши отцы называют всё святое. Августом мы называем храм, должным образом освящённый руками священников».83

Человеку с таким именем не нужен был формальный чин. Он не был ни королём, ни диктатором, ни даже консулом, он был чем-то бесконечно большим. Боги даровали Риму в час его самой отчаянной нужды частицу божественного. Они даровали ему императора Цезаря Августа.

Крестный Отец

Во время одного из своих периодических приступов болезни принцепс решил, что ему не помешает секретарь. В поисках подходящей кандидатуры его взгляд упал на Горация. Остроумный, приятный и сдержанный, поэт казался идеальным кандидатом. Сам же Гораций был потрясён. Он не избежал тягот бухгалтерской работы только для того, чтобы оказаться прикованным к чужим чернилам и свиткам. Собрав воедино весь свой неиссякаемый запас такта, он должным образом извинился. Он объяснил принцепсу, что тоже страдает от слабого здоровья. К великому сожалению, ему придётся отказаться от этого предложения.

Этот отказ, исходивший от человека, сражавшегося на стороне проигравших при Филиппах, мог показаться дерзким. Аура насилия и угрозы, окружавшая Августа в молодости, всё ещё слабо ощущалась. Людям определённого поколения было трудно видеть, как принцепс поднимает руку в приветственном жесте, и не помнить историю о нём, триумвире: как он собственными пальцами однажды выколол глаза предполагаемому убийце. Однако времена изменились. Сам Август был достаточно обеспокоен этой историей, чтобы открыто её отрицать. Его юношеские злодеяния давно уже исполнили свою цель. Теперь, когда он завоевал себе власть над римским государством, ему больше не нужна была жестокость. Проявления милосердия лучше служили его властолюбию. Август был вполне готов терпеть то, чего у него больше не было причин бояться. В храме Венеры Прародительницы, построенном его обожествлённым отцом, статуя Клеопатры всё ещё отбрасывала тени мерцающим золотом. Юлл Антоний, лихой и образованный сын Антония, воспитывался в доме Октавии и был женат на племяннице принцепса. Людей, сражавшихся за Помпея, командовавших легионами при Филиппах и державших в своих домах статуи убийц Божественного Юлия, поощряли к избранию консулов. Август не был заинтересован в вендеттах, поскольку его собственная безопасность больше не была под угрозой. Гораций мог отказаться от предложения поста секретаря и всё же сохранить свою благосклонность.

Действительно, Принцепс был широко известен как человек, который мог наслаждаться шуткой над собой. Встретив молодого человека, который был очень похож на него, он спросил: «Скажите, ваша мать когда-нибудь была в Риме?» «Нет», — был ответ. «Но мой отец был — часто». 84 Такие анекдоты творили чудеса для имиджа Принцепса. Помогало также то, что он мог дать столько, сколько мог. Чувство юмора Августа, как и у огромной массы его сограждан, было склонно к шуму. Карлики, калеки, люди, страдающие подагрой: все они побуждали его к знаменитым остротам. Мецената Принцепс высмеивал за его «вольный, женоподобный и томный стиль»,85 Гораций — за полноту. Август все это имел в виду достаточно любезно. То, что он назвал поэта «чистейшим из придурков»86, было знаком привязанности, а не презрения, и он вполне умел в общении с теми, кто ему был дорог, проявлять чуткость и обаяние. Однако в его характере сохранялась жёсткость, суровость, напоминавшая тем, кто склонен к снобизму, о консерватизме маленького городка, из которого он вырос. Подбадривал ли он боксёров на задворках, щеголял ли в потрёпанной шляпе от солнца или хохотал при виде горбуна, император Цезарь Август сохранял лишь намёк на провинциализм.

Ничто из этого не причиняло ему вреда в глазах римского народа. Им нравилось считать принцепса человеком без излишней манерности. Интимные подробности личной жизни, тщательно скрываемые, помогали представить его гражданином с честными, простыми вкусами. Общеизвестно, что человек, чьё имя помещало его на полпути между землёй и небом, питался почти как крестьянин, что хлеб у него был грубым, а вино – немодного урожая. Божественные аппетиты, даже у сына бога, могли вызывать горькую обиду. Август убедился в этом на собственном горьком опыте. После битвы при Филиппах, когда мир, казалось, был покинут богами, подражание отсутствующим бессмертным стало настоящим помешательством среди амбициозных военачальников. Бывший консул мог бы без колебаний выкрасить тело в синий цвет, приделать рыбий хвост, подобающий морскому богу, и ползать на четвереньках. Август, в первые минуты страсти к Ливии, устроил особенно провокационный маскарад. В то время, когда Рим был охвачен голодом, он устроил пирушку, на которую все гости пришли, одетые как бессмертные. Сам жених играл роль золотого и вечно юного бога света и музыки Аполлона. На улицах голодающего города возмущение этой новостью смешивалось с горечью и презрением. «Да, конечно, — кричали люди, — Цезарь — это Аполлон, Аполлон-Мучитель!»87

У римлян были особые причины ассоциировать бога, которому обычно поклонялись как покровителю пророчества и самодисциплины, с ужасающей жестокостью. На Форуме, рядом со священным смоковницей, стояла статуя пузатого мужчины с бурдюком вина на плече. Это был Марсий, сатир, который однажды вызвал Аполлона на музыкальное состязание, был обманут и лишен победы, которая по праву принадлежала ему, а затем с него заживо содрали кожу за свою самонадеянность. Такова, по крайней мере, была версия этой истории, рассказанная греками, но в Италии сообщалось о гораздо более счастливом конце. Марсий, утверждали они, спасся от разгневанного Аполлона и бежал на Апеннины, где обучал местных жителей искусству гадания и стал отцом марсов, заклинателей змей. Рим был не единственным городом, чтившим его память. Статуи Марсия можно было найти на площадях по всей Италии. Хотя сатира изображали с кандалами на лодыжках, он, казалось, стоял, не скованный цепями. Он сбросил оковы своего божественного господина. Поэтому он служил итальянцам «символом свободы».88

Август, который почти во всём, кроме своих амбиций, был глубоко консервативен, слишком чтил традицию, чтобы когда-либо думать о том, чтобы убрать столь почтенный памятник с Форума. Тем не менее, статуя Марсия беспокоила его по нескольким причинам. В Филиппах, где его собственным девизом был «Аполлон», девизом его противников была «свобода». Более того, его приверженцы верили, что Марсий был вырван из лап своего несостоявшегося живодёра соперником по имени Либер, анархическим божеством, научившим человечество наслаждаться вином и сексуальной распущенностью, чьё имя само означало «Свобода» и которому – в довершение всего – Антоний поклонялся как своему покровителю. Столкновение между прежними триумвирами было предопределено небесами. Антоний, проезжая в составе процессии по столице Клеопатры, был одет как Либер: «его голова была увита плющом, а тело облачено в одежду цвета шафранового золота». 89. Посещая Малую Азию, где в древности разыгрывался поединок Аполлона и Марсия, он был встречен гуляками, одетыми сатирами. В ночь перед его самоубийством воздух Египта наполнился призрачными звуками музыки и смеха; «и люди говорили, что бог, с которым Антоний всегда себя сравнивал и был так предан, наконец покидает его». 90.

Тем временем в Риме победа победителя Антония стала также и триумфом Аполлона. Ремонт древнего храма Юпитера на Капитолии был ничто по сравнению с ошеломляющей перестройкой холма на противоположной стороне Форума. В 36 г. до н. э., вскоре после поражения Секста Помпея, молния ударила в Палатин. Бог сказал – но какой бог? Авгуры, спонсируемые самым выдающимся поклонником Аполлона в Риме, добросовестно выдали ответ. Почти десять лет, повинуясь их постановлению, краны и леса заполонили вершину Палатина. Только к 28 октября работа наконец была завершена. Римский народ, как и было задумано, с благоговением смотрел на нее. Возведенный на холме над Луперкалом, рядом с хижиной, некогда построенной Ромулом из скромного дерева и соломы, до сих пор стоявшей в состоянии невероятной сохранности, теперь сиял памятник, возведенный по самым передовым международным стандартам. Возвышающийся на массивном мраморном фронтоне, украшенный дверями из слоновой кости и увенчанный колесницей из бронзы с четырьмя конями, «белоснежный храм сияющего Аполлона»91 был буквально ослепительным дополнением к римскому горизонту. С одной стороны Палатина он возвышался над Форумом, с другой — над обугленными остатками древнего храма Либера92. То, что он сгорел в том же году, что и поражение Антония при Акции, только подтверждало эту мысль. Август, торжествующий во всех своих начинаниях, поддержал небесного победителя.

Тем не менее, он не забыл, как легко бедные и голодающие когда-то были возбуждены проклинать его за выдачу себя за Аполлона. Хотя Принцепс никогда не скупился в своей преданности богу света, теперь он знал, что лучше не выставлять напоказ свое чувство идентичности на пьяных званых обедах. Такое поведение слишком походило на Антония. Август предпочитал, чтобы на его лице была заметна постоянная игра сияния и тени. Его образ был столь же строго выдержан, сколь и полон амбивалентности. Его портрет, созданный скульпторами, предлагал римскому народу подходящее отражение бесконечных тонкостей и парадоксов самого человека. В кувшинчатых ушах его статуй можно было уловить проблеск вполне человеческого Принцепса: того, чьи брови срослись над носом, чьи зубы были плохими, и чье беспокойство по поводу своего роста было таким, что он носил каблуки на платформе. И все же он был красивым мужчиной, несмотря на все это; и он считал, чему многие охотно льстили, что ему достаточно было лишь устремить на людей «свой ясный и блестящий взор»93, чтобы они опускали глаза, словно перед солнцем. В его статуях лопоухий принцепс выглядел таким же прекрасным, как Аполлон. Находясь на полпути между юностью и зрелостью, между меланхолией и триумфом, между смертным и божественным, он был римским Августом во всех смыслах.

На его портретах, конечно же, не должно было быть места редеющим волосам и обвисшим щекам, которые когда-то, в эпоху расцвета Республики, служили отличительными чертами выдающихся государственных деятелей. Зачем Августу подчёркивать свой опыт? Все восхищались его достижениями. Он добился большего, чем любой сенатор, отмеченный морщинами. Тесная связь между уродством и добродетелью, всегда лелеемая консерваторами, едва ли могла понравиться Августу. Принцепс, вместо того чтобы обуздать свою страсть к саморекламе, стремился формировать вкусы по собственным меркам. Никогда ещё в истории не изготавливалось, не распространялось и не выставлялось на всеобщее обозрение столько портретов одного человека. Римскому народу навязывалась новая ортодоксальная идея: власть должна быть красивой. Очевидная для всех, кто смотрел на статуи Августа, она всё чаще прослеживалась и в ещё более заметной сфере: в структуре города.