Именно это и задумал Красс. Засада, когда она случилась, оказалась сокрушительной. Бастарнийские отряды были уничтожены, а их трупы брошены удобрять корни леса; их женщин и детей окружили; их повозки предали огню. Весть о римском величии, написанная кровью и огнём, разнеслась далеко по Балканам. Самым славным из всего был памятник победе, одержанной самим Крассом. Именно на его мече, и ни на чьём другом, пал король бастарнов. Доспехи Дельдо, снятые с его тела, представляли собой трофей, подобного которому ни один римский полководец не получал на протяжении столетий. Солдаты Красса, приветствуя его на поле боя как императора, салютовали ему и нечто большее: он был лишь четвёртым человеком в их истории, добывшим для себя «почётную добычу».

Для императора Цезаря, конечно же, эта новость была едва ли менее приятной. Его триумфы, его программа строительства на Капитолии, само его имя – всё было призвано утвердить его в сознании римского народа как образец победоносного полководца. То, что другой император теперь мог бы пройти по улицам Рима в доспехах, снятых с вождя варваров, и поместить их в том же храме, который он восстанавливал с такими затратами и показным блеском, было невыносимой перспективой. Это напрямую угрожало его auctoritas. Как таковое, это было невыносимо. Ничто так не демонстрировало смущение, испытываемое подвигом Красса, как инстинктивное отчаяние в попытке помешать ему. Император Цезарь давно овладел искусством скрывать свои интересы за дымовой завесой зачастую ложных традиций – и теперь он снова попытался это сделать. Реставрация древнего храма на Капитолии, как внезапно было объявлено, принесла замечательную находку. Рабочие обнаружили древний льняной панцирь. Сам император Цезарь, «реставратор самого храма, видел его собственными глазами»70. Надпись на панцире доказывала, что он принадлежал не кому иному, как Корнелию Коссу, второму из трёх героев, посвятивших «почётную добычу» Юпитеру. Более того, это раскрыло доселе неведомый факт. Косс, вопреки тому, что всегда утверждали анналы и историки Республики, на самом деле был консулом, когда завоевал свой знаменитый трофей. Возможно, в свете этого открытия есть основания утверждать, что Красс, будучи всего лишь наместником, не имел права представлять «почётную добычу»?

На самом деле, его не было. То, что Красс был наместником, а не консулом, когда убил царя бастарнов, не меняло того факта, что он единолично командовал. Тем не менее, ситуация была успешно запутана. Поскольку Красс отсутствовал в Македонии по крайней мере ещё год, у императора Цезаря было достаточно времени, чтобы нейтрализовать любой потенциальный ущерб. Теперь, безусловно, не могло быть никаких сомнений в неотложности стоящей перед ним задачи. Его auctoritas (власть) должна была стать неуязвимой. Поэтому на протяжении всего 28 г. он возобновлял свои попытки представить себя защитником всего самого благородного и лучшего, что было в наследии римского народа: «человеком, вернувшим ему законы и права».71 Любые остаточные следы террориста, которым он когда-то был, и преступности, которой он был известен, систематически стирались. Все неконституционные меры, принятые в тёмные времена проскрипций и гражданских войн, были торжественно отменены; восстановлены свободные выборы магистратов; восемьдесят серебряных статуй самого Цезаря, вершины дерзкой пошлости, были переплавлены. Вместо них император Цезарь не принимал никаких почестей, «несовместимых с обычаями наших предков». 72 Человек, который в начале своей карьеры санкционировал убийство сенаторов, теперь с почётом восседал во главе. В благодарность он получил от них почтенный титул, некогда носивший Сципион Африканский: «Принцепс Сената» – «Первый человек Сената».

Милосердие императора Цезаря, вернувшего римскому народу отнятые у него свободы, естественно, заслуживало не меньшего. И это было ещё не всё. 13 января 27 года, в эффектном жесте отречения, человек, погасивший пламя гражданской войны и завоевавший для себя власть над миром, сообщил Сенату, что слагает с себя всю свою власть. Отныне он довольствовался тем, чем был последние четыре года – избранным консулом. «Общественное благо, – как он позже выразится с звучной скромностью, – я передал из своих полномочий в распоряжение Сената и римского народа – чтобы они распоряжались им по своему усмотрению».73 Сенат, выслушав императора Цезаря с тщательно отрепетированным удивлением, счёл правильным приветствовать его как героя в лучших традициях Республики. Почти два десятилетия назад, на празднике Луперкалий, задыхающийся и облаченный в шлепанцы Антоний вручил божественному Юлию царскую диадему; но теперь, когда Сенат, в свою очередь, навязывал корону Цезарю, это было сделано в честь его не как господина, а как слуги римского народа. «Гражданский венец» представлял собой простой венок из дубовых листьев, который, как следовало из его названия, символизировал общие гражданские узы. Только римлянин, спасший жизнь другому в бою, «убив противника, угрожавшего его соплеменнику, и не отступая»74, был достоин её. Кто же достоин этого больше, чем человек, предотвративший крах самой империи? Император Цезарь, благодарный Сенату за оказанную ему честь, без колебаний принял её. Именно скромность награды делала её столь ценной. Было приказано установить её там, где её могли видеть все: прямо над входной дверью императора Цезаря. Там он должен был висеть вечно – как напоминание о «спасенных им гражданах».75

Какой другой дворянин мог надеяться соперничать с этим – в этом слиянии славы и смирения? Auctoritas такого уровня затмевал любую магистратуру, любое происхождение, любую боевую честь. Мало кто в Сенате, слушая, как Император Цезарь называл себя «кротким человеком, заинтересованным лишь в тихой жизни»76, усомнился бы в этом. Конечно, его заявление о возвращении сенаторам их давней возможности бороться за почести не было просто обманом. Будь это иначе, их негодование по отношению к его режиму тлело бы с тем же отчаянием, которое оказалось столь роковым для его обожествленного отца. Император Цезарь нуждался в их поддержке. Изменения, которые он им предлагал, были искренними. Сенат должен был стать тем, чем он был до гражданских войн: вернейшим путём к высоким должностям. Выборы должны были быть открытыми. Конкуренция должна была быть свободной. Сам император Цезарь, не просто распределяя должности среди своих фаворитов, был обязан агитировать за них и голосовать наравне со всеми остальными. Превосходство Сената, как могло показаться наиболее доверчивым его членам, действительно укрепилось и восстановилось.

И всё же, хотя блеск древних должностей Республики всё ещё ярко горел, изменившуюся природу мира, в котором жили те, кто стремился их занять, было нелегко игнорировать. Напоминания об этом маячили повсюду. Пересекая Форум тем утром, чтобы послушать выступление Императора Цезаря, сенаторы проходили мимо сверкающих новых памятников, воздвигнутых во славу Божественного Юлия и его сына: храмов, статуй, арок. Взглянув на крышу недавно достроенного здания Сената, они не могли не заметить статую Виктории, попирающую земной шар. Теперь, наблюдая за тем, как Император Цезарь произносит свою знаменательную речь, они видели прямо за ним вторую статую Виктории, возвышающуюся на колонне и окружённую трофеями, награбленными в Египте. Для некоторых пугающий блеск всего этого оказался слишком сильным. Демонстрация верности переросла в мелодраматическую крайность. Один сенатор, прокричав, что он скорее умрёт, чем переживёт Императора Цезаря, выбежал из здания Сената на улицу, где начал призывать толпу принести ту же клятву. Казалось, даже Тибр не выдержал. Выйдя из берегов, он затопил низменные районы Рима — явный знак богов, что они намерены Императору Цезарю «подчинить весь город своей власти». 77 Для первенства такого порядка формальный титул принцепса сената вряд ли соответствовал. Никакой формальный титул не мог. Величие Императора Цезаря намного превосходило способность любого отдельного ранга или почётного звания определить его. Тогда, возможно, лучше всего думать о нём просто как о принцепсе: «первом человеке» Рима и мира.

Император Цезарь, как всегда, действовал на обе стороны. Его отказ от формальных полномочий не был отказом от власти. Хищное соперничество, приведшее Республику к краху, не возродилось вновь. Аристократы с известными именами могли бороться за высокие должности, как это делали их предки, но делать это они будут подобно тиграм в неволе, бродящим по стенам роскошного и богато украшенного зоопарка. Реакция на речь принцепса в самом здании Сената, тщательно срежиссированная, гарантировала это. Пока Красс, находясь на зимних квартирах, восстанавливался после второго тяжёлого сезона военных действий, принимались меры, чтобы такие великие династы, как он, никогда больше не имели возможности отправиться в поход против варваров. Едва принцепс сел после своей речи, как послушные сенаторы поднялись и стали умолять его не отказываться от военного командования. Принцепс, суровый и бескорыстный, отказался. Сенаторы продолжали умолять. Римскому народу по-прежнему нужен был страж свободы. Раз так, спрашивали сановники, неужели принцепс не примет командование, подобное тому, что когда-то занимали Помпей или его собственный обожествлённый отец, охватывающее несколько провинций и установленное на десять лет? Ничего даже отдалённо противоречащего традиции, ничего даже отдалённо напоминающего монархию. Принцепс обдумал этот аргумент. Затем, поразмыслив, он признал, что сенаторы, возможно, были правы. Неохотно, но с чувством долга и благородством он принял командование на себя.

Галлия и Испания, Сирия и Египет: вот избранные провинции, пожалованные благодарным сенатом императору Цезарю. Вместе они составляли более двадцати легионов. Отныне те, кто командовал ими на поле боя, становились его подчиненными – его «легатами». Больше не было людей с громкими именами, которые охотились за «почетной добычей». Самому Крассу в Македонии было позволено сохранить свою провинцию, но его крылья были решительно подрезаны. Когда он вернулся домой летом 27 года, принцепс не счел нужным лишать его триумфа. Красс должным образом провез свои трофеи и пленных по Риму. Восторг от его подвигов был всеобщим. Гораций был лишь одним из многих, кто поднял тост за них.78 Однако не было ни упоминания о «почетной добыче», ни посещения крошечного храма Юпитера. После своего звёздного часа Красс исчез из поля зрения общественности. Его военные годы закончились. Его преемники на посту наместника Македонии, хотя и не были назначены непосредственно принцепсом, были людьми скучными и малоизвестными. Один из них, правда, зашёл так далеко, что совершил неспровоцированное нападение на соседнего дружественного царя, но его немедленно вернули в Рим и предали суду за незаконную авантюру. Сам принцепс соизволил выступить свидетелем обвинения. После этого наместники старались не выходить за пределы границ Македонии.

Ничто из этого не лишало римский народ военных приключений, которые могли бы его воодушевить. Напротив, принцепс относился к своим провинциальным обязанностям очень серьёзно. Мир ещё предстояло завоевать и усмирить, и он намеревался доказать, что достоин этой судьбоносной миссии. Победы над варварами были необходимым оправданием его командования. В результате войны полыхали практически на всех границах, за которые отвечал принцепс. Его легаты приступили к реализации беспрецедентной в римской истории программы экспансии. Легионы проследили течение Нила вглубь Эфиопии, проникли в отдалённые пески Аравийской пустыни, усмирили разбойников в Альпах. В Риме стало казаться, что даже самые отдалённые и дикие народы вскоре могут склонить свои шеи. «Цезарь, — писал Гораций в состоянии сильного волнения, — идёт на бриттов, на самый край света!»79 На самом деле, Цезарь не собирался. У него была другая цель. Именно в Испании, где племена северных гор на протяжении двух столетий сопротивлялись наступлению римского оружия, принцепс в начале 26 г. принял личное командование. Божественная поддержка этого шага стала особенно очевидной в самом начале похода, когда молния задела носилки, в которых его несли, испепелив стоявшего рядом раба. То, что Юпитер явно лично следил за своим любимцем, оказалось как нельзя кстати – поход не играл на руку принцепсу. Партизанская война, предпочитаемая туземцами, оказалась настолько изнурительной, что, как всегда, находясь в поле, он удалился в постель, после чего варвары, в припадке пагубной самоуверенности, вступили в открытый бой и были разгромлены. Верный Агриппа добил остальных. Сам принцепс, естественно, присвоил себе все заслуги.

Готовность римского народа потакать ему в этом, выносить венки и открывать кувшины с вином по его возвращении из Испании, смешивалась с лестью и ощутимой нервозностью. Здоровье принцепса было подорвано. Врачи диагностировали абсцессы печени. Многие опасались худшего. «Пока Цезарь держит мир в своих руках, мне не нужно бояться гражданской войны или насильственной смерти». 80 Так заявил Гораций, говоря простую истину. Устроившись в своём сабинском поместье, он не желал терять плоды мира. Как и подавляющее большинство его сограждан. В начале 23 года, когда принцепс настолько заболел, что его смерть ожидалась с каждым часом, весь Рим затаил дыхание. Несомненно, были те, кто, жаждая освободиться от его власти, молился об этом; но было гораздо больше тех, кто не молился. Тонкая нить, на которой держалась стабильность мира, была обнажена. Принцепс, даже ворочаясь и потея на больничном одре, сделал собственные выводы. Когда он наконец оправился, спасённый от смерти энергичным курсом холодных ванн, он был полон решимости не упустить этот кризис. Теперь ему было гораздо очевиднее, чем прежде, что его главенствующая роль пользуется широкой поддержкой. Он быстро воспользовался этим.

1 июля 23 года принцепс объявил о сложении с себя одиннадцатого консульства. Вновь, как и четыре с половиной года назад, жест самоотречения завуалировал то, что одновременно являлось укреплением его верховенства. Игра теней, характерная для первоначальной сделки между ним и Сенатом, теперь была отточена до ещё более амбивалентных высот. Безусловно, многое в новом соглашении радовало перспективных членов Сената. Больше ни одно из двух консульств не будет захвачено принцепсом год за годом. Возможности закрепить за собой высшую магистратуру Рима удвоились в одночасье. Старые времена Республики и её самые конкурентоспособные традиции действительно, казалось, были восстановлены. Конечно, это имело свою цену. Сенату предстояло выполнить свою часть сделки. Принцепсу были предоставлены новые, внушительные полномочия. Право созывать сенаторов, когда пожелает, представлять им законопроекты и ставить выше по рангу даже тех наместников, которые официально не были его легатами: все эти привилегии были согласованы и утверждены. Четырьмя годами ранее император Цезарь не осмелился бы потребовать их. Теперь всё изменилось. Его auctoritas, эта сила ослепительного света и глубочайшей, тёмнейшей тени, обрела новые силы, новые зубы.