В конце концов, за всю долгую и славную историю Рима лишь двум другим мужчинам удалось совершить этот подвиг. Одним из них был Корнелий Косс, кавалерийский офицер, живший, как предполагалось, в первом веке Республики, а вторым – современник Сципиона Африканского по имени Марцелл. Дни, когда полководец встречался со своим противником в единоборстве, казались ушедшей эпохой героев. Со временем храм, в котором хранилась «почетная добыча», начал разрушаться. Каким бы почтенным он ни был, он давно уже был в тени. Крутой холм, на котором он стоял, напротив Форума Палатина, всегда был обителью богов. Капитолий – это место, где, ещё в золотой век до начала истории, отец Юпитера, Сатурн, установил свой трон. Именно здесь в последние десятилетия монархии в Риме был воздвигнут самый большой храм. Сгоревший в 83 году до н. э., он был вскоре восстановлен с ещё большим размахом. То, что он также был посвящён Юпитеру, лишь подчёркивал убогость первоначального храма Ромула. По мере того, как Рим в ужасное десятилетие, последовавшее за мартовскими идами, всё больше приходил в упадок, старейшее святилище города, казалось, находилось на грани разрушения: «без крыши и обветшалое от времени и запустения».58

Однако всё это время под паутиной и пылью храм скрывал оружие, способное разрушить целые царства. Внутри разрушающихся стен, рядом с «почётной добычей» и каменной молнией, хранилось старинное копьё. Именно его молодой Цезарь, объявив войну Клеопатре в 32 г. до н. э., метнул, согласно почтенной традиции. 59 Ничто не могло лучше ассоциировать его с воинскими доблестями основателя Рима. Отправляясь на войну, он делал это как второй Ромул. Тем временем, на Капитолии, рабочие приступили к работе. Начался капитальный ремонт старейшего храма Рима. Настолько масштабный, что его можно было назвать почти полной перестройкой. Молодой Цезарь знал, что не стоит пренебрегать внутренним фронтом. Стук молотка и зубила в самом сердце города идеально сочетались с новостями, приходившими с Акция и из Египта. Хотя новый Ромул, по правде говоря, скорее предпочёл бы провести битву, блея в своей палатке, чем вступить в рукопашную схватку с вражескими полководцами, это было неважно. К 29 году, когда он наконец вернулся с Востока с мёртвыми Антонием и Клеопатрой, и весь мир, казалось бы, принадлежал ему, он вернулся в город, где источник римских военных традиций был переименован в его собственный.

Недостаточно было быть просто победителем. Auctoritas, это невыразимое качество престижа, служившее римскому народу вернейшим мерилом величия, требовало от человека выглядеть и вести себя как победитель. Молодой Цезарь, чьи актёрские таланты были не менее внушительными, чем его амбиции, давно это чувствовал. В Филиппах военнопленные демонстративно отказывались приветствовать его; в Перузии осаждённые защитники издевались над ним, называя его «Октавией».60 К 38 году он был сыт по горло. Зализывая раны после особенно унизительного поражения от Секста, он скрыл свои военные недостатки с помощью одного из своих любимых и самых смелых приёмов: усиления своего имени.61 На его монетах появилось новое имя. Отныне, как провозглашалось, он будет именоваться Император Цезарь – «Цезарь Победоносный Полководец». Многих полководцев чествовали на поле боя, но никто прежде не мечтал так полно и бесстыдно присвоить себе это звание. Как только Секст ушёл с дороги, новоиспечённый император Цезарь приложил немало усилий, чтобы оправдать свой смелый новый титул. В 35 году он пересёк Адриатику и отправился на Балканы, чтобы испытать свои силы в битве с отрядами буйных варваров, именуемых иллирийцами. Два года спорадических кампаний позволили ему одержать ряд широко освещаемых побед. Племена Иллирии неоднократно подвергались засадам, осаждались и подвергались резне. Некоторые орлы, захваченные десять лет назад, а ещё больше были освобождены из плена. Сам император Цезарь получил героическое ранение в правое колено. Здесь, во время умиротворения Иллирии, он стал великолепной закуской перед ещё более славными победами, которые должны были последовать. Когда летом 29 года завоеватель Египта вернулся домой из своих поселений на Востоке, сияние его величия озарило своим блеском весь мир. Император Цезарь стал воплощением его имени.

Италия, тем временем, ждала завоевателя с некоторой нервозностью. Воспоминания о его возвращении с предыдущей гражданской войны были ещё свежи в памяти. Как и после Филипп, после Акция победитель пришёл с чудовищным числом воинов, жаждущих земель. Его собственная кампания по набору рекрутов и дезертирство врагов привели к тому, что он возглавил почти шестьдесят легионов. Атмосфера тревоги была настолько тревожной, что даже Гораций не мог удержаться от допросов. «Где Цезарь намерен отдать своим солдатам обещанную им землю?»62 Этот вопрос терзал умы всех. Учитывая, как жестоко вернувшийся герой укрепил свою власть в первые годы своей карьеры, иначе и быть не могло. Однако тревога оказалась напрасной. Кровопролитие в начале карьеры молодого Цезаря было мерилом его слабости, а не силы. Теперь, когда не осталось противника, способного ему противостоять, и за спиной у него были богатства Востока, неприкрытый бандитизм больше не служил его интересам. Самой надежной опорой его власти была его auctoritas, а самой надежной ее опорой была его способность служить римскому народу в качестве восстановителя и гаранта мира.

То, что он добился своего величия ценой гибели своих сограждан, стало истиной, о которой больше никто не желал размышлять. 29 января, за шесть месяцев до возвращения императора Цезаря с Востока, Сенат официально утвердил его ошеломляющее новое имя. Его статус высшего образца римской славы, воплощения воинских доблестей, которые принесли Риму империю, а затем едва не погубили её, стал официальным. Времена, когда хищные вельможи проливали кровь, стремясь к власти, прошли. Отныне должен был быть только один. «Пусть лучший правит единолично». 63 13 августа это было продемонстрировано самым публичным образом, какой только можно вообразить, когда император Цезарь наконец вступил в Рим. Проезжая по городу в торжественной процессии, запряжённый четверкой лошадей в колеснице, украшенной золотом и слоновой костью, в сопровождении своей армии, он восславлял свою воинскую доблесть так, как умел только римлянин.

«Триумф», как назывался этот ритуал, имел успокаивающе почтенную родословную. Ученые прослеживали его истоки до самых истоков Рима.64 Говорили, что Ромул, освободив своего павшего противника от «почетных трофеев», затем проложил путь, войдя в город, «облаченный в пурпурную мантию и с лавровым венком на голове».65 Правдиво это или нет, триумфы долгое время служили римскому народу вехами на пути к империи. Сципион, Помпей и Юлий Цезарь — все они праздновали их. Однако ни один из них не мог сравниться по великолепию с тем, что сейчас устроил Император Цезарь. Потребовалось целых три дня, чтобы отпраздновать размах его побед. Иллирия, Акций и Египет: каждая из них была центром отдельного триумфа. «Улицы оглашались радостью, играми и аплодисментами». 66 Кульминация наступила, когда сказочные богатства царства Клеопатры, все самые сказочные наживки, которые могла предложить земля фараонов, были выставлены напоказ перед толпой. У римлян дружно отвисли челюсти. Однако экзотика была не единственным фокусом празднеств. Въехав в Рим утром своего первого триумфа, император Цезарь был сопровожден девственными жрицами Весты; по улицам его сопровождали ведущие магистраты Республики. Одновременно новаторские и обращенные в прошлое, его триумфы — первые в истории, которые праздновались три дня подряд — предлагали его согражданам и зрелище, и утешение. Римский народ осознал, как ему и следовало осознавать, что он наблюдает высший из триумфов.

И когда процессии закончились, когда толпы рассеялись, а позолоченная колесница была отправлена на хранение, от тех трёх замечательных августовских дней остались лишь воспоминания и ощущение нового начала. Несмотря на то, что римский народ мог насладиться славным триумфом, он был по горло пресыщен милитаризмом. «Ни один мой сын не будет солдатом». 67 За последние двадцать лет многие пришли к тому же мнению. Император Цезарь прекрасно это понимал. Он не мог пользоваться народной поддержкой, одновременно выставляя напоказ военные основы своего режима. Соответственно, даже когда шум и блеск его триумфов наполняли улицы Рима, принимались меры по рассеиванию его огромной армии.

Имея за плечами богатства покорённого Египта, император Цезарь вполне мог позволить себе тратить деньги на решение этой проблемы. Теперь не было нужды в конфискациях. Вместо этого огромные суммы были потрачены на скупку земель для тысяч и тысяч демобилизованных солдат. Некоторые из них поселились в Италии, другие – в колониях за рубежом. Никто из них не создавал проблем; никто не вёл себя грубо. Ни один римский государственный деятель ещё не пытался совершить подвиг управления такого колоссального масштаба, а тем более не смог его осуществить. Это достижение, что неудивительно, было встречено широкой и искренней благодарностью. Обещания императора Цезаря, похоже, были не просто пустыми словами. Мир после всех ужасов гражданской войны действительно казался реальностью. «Жестокий век битв смягчается». 68

Однако не везде. Империя римского народа, граничащая с огромным количеством непокорных варваров, едва ли могла позволить себе перековать все свои мечи на орала. Во всяком случае, некоторые легионы всё ещё требовались для несения караульной службы. Галлия и Испания, Сирия и Египет, безусловно, нуждались в гарнизонах. Балканы также, несмотря на героические действия императора Цезаря против иллирийцев, оставались источником непрекращающихся проблем. Племена, подобные тем, что скрывались за Дунаем, бородатые, с косматой грудью и вооружённые отравленными стрелами, не строили городов и не оставались в них, как это было принято у цивилизованных людей, а постоянно кочевали. Летом 29 года, как раз когда император Цезарь праздновал свои триумфы в Риме, на пустошах за провинцией Македония назревал кризис. Племя бастарнов, обычно обитавшее в сырых лесах у устья Дуная и поэтому известное как «народ сосновых деревьев», направлялось на юг. Двигаясь в таком количестве, что они брали с собой даже жён и детей, они представляли собой явную угрозу. С грохотом их обозных повозок, приближавшихся к Македонии, задача наместника была ясна. Даже если бастарны не собирались вторгаться на римскую землю, их безрассудство, связанное с приближением к границе, не могло остаться безнаказанным. Ситуация требовала превентивного удара.

Таковы, во всяком случае, были мысли самого наместника. Выстроив свои легионы, приказав им выступить в варварские дебри и встав во главе их, он проявил тот же бесстрашный дух, который изначально принёс римскому народу империю. Ромул, без сомнения, поступил бы так же. Однако в Риме внезапное вспыхивание войны на Балканах было крайне нежелательно. Только одному человеку дозволялось изображать Ромула – и это был не наместник Македонии. Тридцатью годами ранее, когда обожествлённый отец императора Цезаря сам был наместником приграничной провинции, его поход на север, призванный остановить миграцию варваров, стал первым шагом к завоеванию всей Галлии. Никому не нужно было напоминать о том, что за этим последовало. И всё же император Цезарь оказался в затруднительном положении. Он не мог просто запретить римскому аристократу делать то, что ему полагалось делать. Тёмные дни проскрипций, когда его власть была неприкрытой и кровавой, прошли. Он не желал править как деспот. Сделай он это, и рисковал погибнуть, как его обожествлённый отец, под градом ножей сенаторов. Отсюда и дилемма. Каким-то образом ему нужно было найти способ заручиться поддержкой Сената, одновременно лишая его крупных тварей возможности почувствовать вкус настоящей власти.

И, бесспорно, наместник Македонии был настоящим зверем. Марк Лициний Красс был внуком и тезкой миллиардера, чьи интриги так сильно повлияли на политическую обстановку в десятилетие до перехода Рубикона и начала гражданской войны. Внук был во многом подобием старого оленя. Он умело преодолевал коварные пороги эпохи, эффективно используя резкие смены лояльности. В последний момент отказавшись от Секста Помпея, он переключился на Антония; затем, незадолго до битвы при Акции, снова дезертировал. Проявив деловую хватку, которая сделала бы честь его деду, Красс заключил впечатляюще выгодную сделку. Император Цезарь согласился вознаградить его за предательство консульством, а затем, по окончании срока его полномочий, провинцией с собственным комплектом легионов. Прошло двадцать четыре года с тех пор, как его дед погиб в песках Карр и парфяне лишились орлов. Римский народ всё ещё остро переживал унижение от поражения, и Красс особенно остро. Теперь, прорвавшись в его провинцию, бастарны предоставили ему прекрасную возможность облегчить это. Он собирался стереть с лица земли честь своей семьи кровью варваров.

Сами бастарны, осознав масштаб наступающих на них сил, впали в панику. Их король, некий Делдон, отправил послов к Крассу, «умоляя его не преследовать их, поскольку они не причинили римлянам никакого вреда». 69 Преследователь, приветствуя послов с вежливым проявлением гостеприимства, предложил им выпить, а затем ещё и ещё. Чем больше пьянели послы, тем больше он выпытывал у них информации. Оказалось, что бастарны затаились со своими повозками за ближайшим лесом. Убедившись в расположении своей добычи, Красс не колебался. Приказ был отдан. Несмотря на то, что уже стемнело, его люди начали наступление.

Тем временем, на дальнем краю леса, королю бастарнов становилось ясно, что его посланники не вернутся. Затем, с рассветом, Делдо разглядел за пламенем сторожевых костров римских разведчиков на опушке леса. Воины с ножами в ножнах и натянутыми почти до предела тетивами из конских кишок начали высыпаться из кольца повозок. Град стрел с наконечниками, смоченными ядом, обрушился на римских разведчиков. Некоторые падали, другие растворялись в лесу. Бастарнские отряды, нырнув во мрак, преследовали их, когда они убегали. Победные боевые кличи разносились над треском подлеска. Никто из бастарнцев – и уж точно не их король – не задумался, что они, возможно, попали в ловушку.