Цецина, однако, не была самым значительным магистратом на Пиренейском полуострове, поддержавшим Гальбу. Марк Сальвий Отон, как и сам Гальба, был губернатором. В течение десяти лет он управлял провинцией Лузитания – современной Португалией - и делал это ответственно и хорошо. Это стало неожиданностью для самых язвительных из его современников в сенате. Старейшины Отона не ожидали от него ничего хорошего. Вернувшись в Рим, он стал притчей во языцех как для обозначения женственности, так и для обозначения хулиганства. Его режим красоты был предметом скандала: по слухам, он не только ежедневно делал себе депиляцию, но и носил парик. Одновременно он пользовался дурной славой как человек, который служил Нерону проводником по самым неприглядным уголкам города. Говорили, что они вдвоем бродили по самым темным закоулкам и развлекались тем, что избивали прохожих и швыряли их вверх-вниз в военных плащах. Какова бы ни была правда в этих историях, несомненно, что Отон и молодой император стали неразлучны. По крайней мере, так казалось. Внезапно все пошло наперекосяк. Впавший в немилость Отон был отправлен Нероном в Иберию. Хотя официально это считалось повышением, все, включая Ото, знали правду. Его отправили в изгнание. И вот в течение десяти лет он крутил головой в Лузитании.

Тоскующий по Риму и озлобленный обращением с ним Нерона, Отон с энтузиазмом поддержал Гальбу. Сначала он пожертвовал всю свою золотую и серебряную посуду на финансирование восстания; затем, присоединившись к новому императору по дороге в Рим, он дал такой превосходный анализ и советы, что они вдвоем часто ездили верхом по нескольку дней подряд. Однако Отон, несмотря на все неохотное уважение, которое он завоевал у Гальбы, не полностью сменил позицию. В нем можно было узнать того человека, который когда-то веселился вместе с Нероном. Помимо посуды, он снабдил нового императора рабами, достаточно сведущими в столичном этикете, чтобы прислуживать за столом цезаря; составляя компанию преторианцам, он позаботился о том, чтобы отличаться от раздражительного Гальбы с суровым лицом, выражая сочувствие их лишениям и ненавязчиво предлагая взятки. Даже скандал, который привел к его изгнанию и сделал его фигурой, пользующейся дурной славой среди респектабельных людей, придавал ему – среди людей, склонных развлекаться подобными вещами, – определенное развязное очарование. Эту историю так часто пересказывали, что никто не мог быть вполне уверен в точных деталях; но все знали, что она вращалась вокруг Поппеи. Самая красивая женщина Рима, до того как выйти замуж за Нерона, была замужем за Отоном. Одни говорили, что он соблазнил ее, чтобы облегчить Нерону измену Октавии, а затем сам влюбился в нее; другие, что он слишком часто хвастался сексуальной привлекательностью своей жены и поплатился за это; третьи, что произошла связь втроем. Какой бы ни была правда, факт оставался фактом: Отон, какую бы важную роль в восстании Гальбы он ни сыграл, предлагал тем, кто устал от дисциплины и строгости, подлинный штрих нероновского стиля. В конце концов, он спал с женой покойного императора.

Поэтому, возможно, неудивительно, что, едва прибыв в Рим, Отон поспешил заявить права на приз, оставшийся бесхозным из-за убийства Нимфидия: бывшего вольноотпущенника, превратившегося в Поппею Сабину.

Охотникизаголовами

Гальба, вернувшись в Рим, нашел это место странным и незнакомым. Он отсутствовал в городе почти десять лет, и за это время сочетание огня и вкуса Неро к грандиозным проектам преобразили городской пейзаж. Горизонт был усеян подъемными кранами. В течение четырех лет Рим был крупнейшей строительной площадкой в мире. Ошеломленные масштабом амбиций Нерона, люди утверждали, что он планировал переименовать его в ‘Нерополис’. Правда это или нет, но Нерон определенно стремился преобразовать структуру города. Рим долгое время был смертельной ловушкой. Вдали от кампуса его улицы были узкими, извилистыми, неправильной формы, в различных кварталах отсутствовали даже самые элементарные средства защиты от пожара, а покосившиеся многоквартирные дома стояли на деревянных перемычках. Его нашел уродливый и потрепанный Неро. Именно это, как утверждали люди, побудило его сжечь его дотла. Конечно, был ли он ответственен за пожар или нет, он воспользовался возможностью заложить в городе новый фундамент. Рим получил более воздушную, более правильную планировку улиц, дополненную открытыми пространствами и широкими бульварами. Портики были пристроены к фасадам как таунхаусов, так и многоквартирных домов, "чтобы с их террас было легче бороться с пожарами".36 Деревянные балки заменили на своды. Результатом стало возрождение из пепла города, не похожего ни на что, существовавшее прежде: города, в котором даже самые скромные строения были сделаны из бетона и камня.

Не все это оценили. Люди жаловались на потерю знакомых улиц; на отсутствие укрытия от солнца; на шум и хаос, которые наполнили пылью весь город. Гальба, который редко поддерживал инициативу, если только она не была устаревшей на несколько столетий, не был прирожденным покровителем инновационного городского дизайна. Однако ему нечего было предложить взамен. Хотя в Риме были целые кварталы, уцелевшие после пожара, извилины древних улиц, дворы, где свиньи все еще копошились в грязи, чердаки, которые, казалось, шатались под тяжестью теснившихся в них семей, он был не из тех, кто бродит по трущобам. Ему не хватало того легкого знакомства с более убогими районами города, через которые прошли Нерон и Отон. Проявления покровительства, которыми он одаривал римский народ, казались плебсу неохотными, скупыми, незначительными. Несмотря на то, что он мог бы напомнить им на своих монетах о роли, которую он сыграл в поддержании поставок кукурузы, он не восстановил пособие по безработице. Казна, после всех расточительств правления Нерона, была истощена. Гальба сурово настаивал, что альтернативы жесткой экономии нет.

Однако было отмечено, что новый император, даже несмотря на то, что он урезал пожертвования и вытягивал деньги из кого мог, не испытывал полного недостатка в средствах. У него определенно было достаточно средств, чтобы вложить их в огромный комплекс складов, который долгое время принадлежал его семье к югу от Авентина и который теперь, казалось, нуждался в расширении. Мало кто считал совпадением, что склады, помимо зерна, использовались для хранения масла и вина - товаров, которые, как известно, были фирменными блюдами бывшей провинции Испании Гальбы.37 Конечно, римскому народу не потребовалось много времени, чтобы вынести свой вердикт императору. В ноябре того же года, вскоре после его прибытия в столицу, были организованы игры, на которых актеры разыгрывали фарс. В пьесе фигурировал персонаж по имени Онисим: скупой, морщинистый мизантроп, грозящий пальцем. По залу прокатились взрывы смеха. Когда один из актеров запел песню об Онисиме, весь зал не только присоединился к нему, но и пел ее снова и снова. "Даже возраст Гальбы людям, привыкшим к молодости Нерона, казался чем-то нелепым и гротескным".38

Когда-то, еще до восхождения к величию Августа, который впервые стал консулом острием меча, когда ему было всего девятнадцать, римский народ придавал большое значение вороньим лапам и отвисшим щекам. Буквальное значение слова senator было ‘старейшина’. Возраст Гальбы в первый период его прихода к власти казался признаком его легитимности. Он не только познакомился с Августом маленьким мальчиком, но и принцепс, ущипнув его за щеку, предсказал, что однажды он сам будет править миром. Теперь стало очевидно, что Аполлон произнес аналогичное пророчество: ведь разве он не предупреждал Нерона остерегаться "семьдесят третьего года", а Гальбе разве не было семьдесят три?* И все же даже самые преданные приспешники нового императора знали, что он считался, в лучшем случае, временной фигурой. Он был не только пожилым, но и у него не было выживших детей. Тем более важно, чтобы он усыновил наследника. В течение шести месяцев Гальба откладывал принятие решения. Он прожил достаточно долго, чтобы понять, что в обычае людей всегда было отказываться от захода солнца ради восхода. Однако он также был патриотом. Он знал свой долг: смотреть в будущее и думать о благополучии Рима. По мере того как дни сокращались и приближался конец года, Гальба начал отсеивать кандидатов. 1 января он вступил в свои вторые консульские полномочия. Как и Нерон годом ранее, он отправился в величественной процессии в Капитолий, где принес в жертву двух белых быков. Десять дней спустя он созвал своих ближайших советников на совещание. Он принял решение.

Прошел год с тех пор, как Поппея, императрица, которая когда-то была мальчиком, подарила своему мужу кольцо с гравировкой "Изнасилование Прозерпины". Люди пришли к выводу, что это было зловещим предзнаменованием. С тех пор многое произошло. Один император пал; другой поднялся, чтобы занять его место. Ото, схватив искалеченную пародию на свою бывшую жену, прекрасно понимал, что делает. Поппея служила тотемом. Обладать ею означало сигнализировать о готовности играть роль не просто Цезаря, но и Нерона. Шесть месяцев правления Гальбы показали, что императору ничего не стоит попытаться править миром так, как это мог бы сделать античный герой. Требования, предъявляемые к Цезарю, были слишком изнурительными, слишком сложными, слишком противоречивыми для этого. Плебс нужно было кормить, массы развлекать, преторианцы - быть милыми. Оттон, совершая нероновский рывок по улицам Рима, не собирался подрывать авторитет Гальбы. Как раз наоборот: он стремился укрепить правление императора. Как первому губернатору провинции, открыто выступившему в пользу узурпатора, ему не нужно было доказывать свою лояльность. Его единственным стремлением было продемонстрировать Гальбе весь спектр своих талантов. Все были к услугам Цезаря. А затем, в свое время, как только Гальба умрет, Отон, его законно назначенный наследник, в свою очередь станет цезарем на службе римского народа.

Однако его надеждам суждено было безжалостно рухнуть. Гальба, сообщив своим самым доверенным лицам о своем решении, не назвал Отона своим наследником. "Худшие люди, - заявил он, - всегда будут скучать по Ниро".39 Нельзя было потворствовать такой низменной ностальгии. Рим и так уже достаточно настрадался от плейбоев. Дело было даже не в том, что у Отона были выдающиеся предки. Его отец был первым в семье, кто стал консулом, его дед - первым, кто стал сенатором, а его мать, по мрачным слухам, была рабыней. Очевидно, не могло быть и речи о том, чтобы такой выскочка был усыновлен императором. Вместо этого, размышляя о том, как вернуть римский народ на путь истинный, Гальба сделал то, что делал неизменно: он обратился к прошлому. Великие семьи, которые в героические дни республики из поколения в поколение поставляли Риму магистратов и приводили свой город к правлению миром, не вымерли полностью. Хотя они и были сильно ослаблены в результате кровожадных подозрений цезарей, некоторые из них спустя столетие после краха республики выживали, как экзотические звери, содержащиеся в зоопарке. Гальба, который сам был именно таким зверем, никогда не сомневался, что интересам его города наилучшим образом послужит то, что эти наследия ушедшей эпохи снова будут разгуливать свободными и гордыми. "Ибо здесь, - заявил он, - все не так, как у людей, которыми правят короли, когда одна семья пользуется вечным правлением, а все остальные - рабы".40 Таковы были соображения, определившие его выбор наследника.

Луций Кальпурний Пизон Фругий Лициниан, дворянин, которому едва исполнилось тридцать, был почти настолько хорошо воспитан, насколько это было возможно для любого римлянина. Он был по-разному связан кровными узами и усыновлением с некоторыми из самых известных имен в истории Рима. Среди них были единственные два человека, которых Юлий Цезарь когда-либо признавал равными себе. Один из них, Гней Помпей Магн – Помпей Великий - очистил моря от пиратов, завоевал обширную территорию восточного Средиземноморья и построил первый постоянный театр в Риме; другой, Марк Лициний Красс, сочетал ошеломляющее богатство с репутацией самого грозного распорядителя в истории республики. Родственные связи, подобные этим, при Цезарях оказались крайне опасными. Пизон всю свою жизнь прожил в их тени. Клавдий казнил обоих своих родителей и старшего брата; Нерон казнил еще одного брата; а сам Пизон провел большую часть своей взрослой жизни в изгнании. В отличие от Отона, у него не было опыта преодоления политических порогов. Он никогда не пил с императором, не управлял провинцией и вообще не занимал никакой должности. Тем не менее, помимо своего происхождения от Помпея и Красса, он мог похвастаться прямым характером, взглядами старой школы и манерами, которые его почитатели считали достойными, а враги - чопорными и кислыми. Этих качеств, по мнению Гальбы, было более чем достаточно, чтобы квалифицировать его как цезаря. Итак, император представил молодого человека своим ближайшим приближенным как своего наследника.

Кому следующим сообщить хорошие новости? Гальба - после недолгого колебания – решил даровать эту честь не сенату и не народу, а преторианцам. Когда над головой прогрохотал гром, а город окутала морось, император отправился со своим новорожденным сыном в их лагерь. Там, произнеся речь, которая была столь же краткой, сколь и без всякого упоминания о пожертвованиях, он представил Пизона собравшимся. Различные офицеры ответили одобрительно. Рядовые ничего не сказали. Гальба, не останавливаясь, чтобы подумать, чем можно объяснить такую грубость, направился в здание сената. Он снова произнес короткую речь. Пизон также произнес речь. Она была хорошо принята. Те сенаторы, которые восхищались Пизоном, были неистощимы в своих поздравлениях; те, кому он был безразличен, - еще более. Заседание затянулось допоздна. Затем, когда оно наконец закончилось, император и его сын удалились на Палатин. Был сделан важный шаг. УРима появился новый цезарь. Все прошло очень хорошо.