Или так и было? Отон, для которого усыновление Пизона Гальбой стало полным шоком, определенно так не думал. Этого не сделали ни влиятельные брокеры, которые, соблазнившись его, казалось бы, большими ожиданиями, ссудили ему огромные суммы денег, ни преторианцы, которым он неоднократно обещал щедрые премии. Когда Отон сразу после усыновления Пизона пошутил, "что теперь для него не имеет значения, пал ли он в битве от рук врага или на Форуме от рук своих кредиторов",41 он сигнализировал не о крушении своих надежд, а о противоположном: о своей решимости сражаться за них насмерть. Слишком много людей, как он подозревал, слишком много вложили в него, чтобы сейчас отказаться от его перспектив. Так оно и оказалось. Были завербованы агенты, разумно применены взятки, и большое количество преторианцев было привлечено на его сторону. Ото, чей восторг от растущего масштаба заговора сочетался со страхом утечки информации, с нетерпением ждал появления благоприятных предзнаменований. Ему не пришлось долго ждать. 15 января боги выразили свое одобрение его предприятию. Ото немедленно дал сигнал к началу переворота. Пизон пробыл цезарем всего пять дней.

В то утро Гальба тоже получал пробы от богов. Отон присоединился к нему на Палатине, где совершалось жертвоприношение Аполлону. Провидец заглянул во внутренности. Он предупредил императора, что предзнаменования угрожающие. Заговор набирал обороты. За воротами был враг. Ото, слушая эти слова, сохранял совершенно невозмутимое выражение лица. Затем, несколько мгновений спустя, один из его вольноотпущенников принес ему послание. - Архитекторы ждут, - сказал он.42 Ото, извинившись, объяснил, что у него в разгаре сложная сделка с недвижимостью, и ускользнул. Покинув Палатин обходным путем, он прокрался вниз по склону холма. У его подножия, встреченный своими сообщниками, он забрался в женские носилки. Затем его на предельной скорости увезли в преторианский лагерь. Через некоторое время, заметив, что носильщики слабеют, он выбрался наружу и бросился бежать - но когда он остановился, чтобы заново завязать сандалию, его товарищи подняли его на плечи и приветствовали как Цезаря. Ликующие солдаты окружили его. Главный офицер, застигнутый врасплох, не закрыл ворота и не предпринял никаких попыток разогнать растущую толпу людей. Поскольку префект Лакон находился со своим хозяином на Палатине, Отону и его сообщникам не составило труда обезопасить лагерь. Под хриплые возгласы была обрушена позолоченная статуя Гальбы. Ото, отдав честь солдатам и послав им воздушные поцелуи, произнес зажигательную речь. Затем он отдал приказ открыть арсенал. К этому времени, когда и преторианцы, и I Адиутрикс – легион бывших морских пехотинцев, который был уничтожен по приказу Гальбы, – оказали ему полную и восторженную поддержку, он мог позволить себе вздохнуть с облегчением. Его авантюра окупилась. Рим фактически принадлежал ему.

Тем временем на Палатине начали распространяться слухи о перевороте. Сообщения, однако, были путаными. Ни император, ни его советники даже отдаленно не осознавали масштабов стоящего перед ними кризиса. Пизон произнес достойную речь. Были отправлены гонцы, чтобы собрать войска, которые уже перешли на сторону Отона. Большая толпа, в том числе сенаторы, собралась, чтобы продемонстрировать свою поддержку и потребовать мести повстанцам. Гальба, проигнорировав совет одного из своих ближайших приближенных запереться во дворце, решил послать Пизона проверить лагерь преторианцев. Но не успел юный Цезарь уехать, как по Палатину поползли новые слухи. Ото был мертв, его последователи перебиты, восстание закончилось, не успев начаться. Преторианец продемонстрировал меч, с которого капала кровь, и заявил, что лично зарубил узурпатора. Император, к этому времени уже достаточно недоверчивый к этим сообщениям, чтобы надеть нагрудник, тем не менее позволил своим сторонникам окружить себя. Сидя в кресле, его несло туда-сюда, покачивая на волнах. Все приветствовали и скандировали. А затем, когда Гальбу внесли на Форум, он внезапно оглянулся и увидел Пизона.

У юного Цезаря были безумные глаза и он запыхался. Принесенное им известие о том, что Отон жив и командует преторианским лагерем, не могло быть для Гальбы большим ударом. Пока его ближайшие советники лихорадочно спорили между собой, возвращаться ли на Палатин, или забаррикадироваться на Капитолии, или укрыться за рострой, сам император, казалось, был ошеломлен всем этим потрясением. Вместо того, чтобы пытаться вернуть себе контроль, он позволил себе все еще плыть по течению толпы. Затем, внезапно, с дальнего края толпы он услышал крики. Оглянувшись, он увидел отряд всадников. Их мечи были обнажены. Они приближались. Через Форум они проскакали галопом. Все, кто попадался им на пути, даже сенаторы, были растоптаны. Гальба приказал сопровождавшим его преторианцам занять позиции. Никто из них не сделал того, что им было сказано. Вместо этого один из стражников потянулся к изображению императора на своем штандарте, сорвал его и швырнул на землю. Теперь все понимали, что Гальба обречен. Его сторонники пытались спастись бегством. Среди тех, кто присоединился к давке, были люди, которые несли императора в его кресле. Гальба растянулся на каменных плитах, когда люди Отона окружили его.

О кончине императора рассказывали по-разному. Некоторые, те, кто ненавидел его, утверждали, что он пресмыкался перед преторианцами и обещал им повышение жалованья. Большинство, однако, сошлись во мнении, что он погиб храбро. Его убийцы, когда он был мертв, продолжали наносить удары ножом по его телу. Другие, рассредоточившись по Форуму и за его пределами, выслеживали его сообщников. Можно было бы подумать, что преторианцы убили одну из ведущих фигур режима Гальбы в качестве наказания, подобающего их собственному префекту, за катастрофическую неспособность Лацо сохранить их лояльность.43 Пизон, укрывшийся в одном из храмов на Форуме, был зарублен на самом пороге святилища.

Головы всех троих мужчин были доставлены новому императору. Солдат, обезглавивший Гальбу, которому лысина императора не позволила схватить его за волосы, засунул большой палец в рот мертвеца и таким образом отнес его Отону. Охота за головами считалась римлянами ужасным и варварским занятием, ниже достоинства цивилизованного народа. Однако сейчас собирали головы. События того дня, когда император был публично убит в самой тени Капитолия, под нависающей священной громадой его храмов, вызвали в городе странную лихорадку дикости. Казалось, мир перевернулся с ног на голову. Римляне позволяли себе проявления варварства, которые посрамили бы немца или британца. Отон злорадствовал над головой Пизона; голова Гальбы, насаженная на копье, была выставлена напоказ сторонниками лагеря вокруг преторианских казарм. Только когда солнце начало клониться к закату, его наконец передали управляющему покойного императора. Похороны Гальбы в ту же ночь в его личных садах были похоронами целой традиции римской общественной жизни. Отпрыску древней знати был дан шанс вернуть городу его древние обычаи – и он с треском провалился. Такой шанс больше никогда не представится. "Все были согласны с тем, насколько Гальба подходил для правления, за исключением того, что тогда правил он".44

* Вероятно. Источники о дате рождения Гальбы противоречивы. Но ему определенно было чуть за семьдесят.

II

ЧЕТЫРЕ ИМПЕРАТОРА

Мятеж на Рейне

Отчасти недоумение, охватившее Рим при виде падения Гальбы, было вызвано тем, что мощные потрясения в мировых делах редко происходили в январе. Смерть Нерона, поход Гальбы из Испании, установление его режима в столице: эти потрясения, какими бы сейсмическими они ни были, по крайней мере, произошли в то время года, когда должны были произойти великие события. Зима, напротив, была временем, когда можно было перевести дух. Солдаты оставались в своих казармах, корабли - в своих гаванях, а те, кто мог себе это позволить, - в своих домах. Горные вершины, окаймлявшие столицу, были покрыты снегом, и деревья гнулись под его тяжестью. Это было время разжечь огонь, достать кувшин марочного вина и оставить завывания штормов богам.

Такова, во всяком случае, была идея. В 69 годун.э., однако, все оказалось по-другому. Отон, сопровождавший падение цезаря, возможно, был первым в тот судьбоносный год, кто взялся за правление миром; но вскоре то же самое будут делать и другие. На протяжении столетия Рим не беспокоили действия соперничающих военачальников. Римский народ привык к миру. Кровь, пролитая в войнах, приведших Августа к власти, давно высохла, а раны были перевязаны и залечены. Столичные сенаторы, стонущие под властью Калигулы или Нерона, возможно, и научились бояться стука преторианцев в свои ворота; но это всегда было всего лишь налогом, уплачиваемым за их ранг. У огромной массы людей, будь то в Риме, или в Италии, или в провинциях за ее пределами, никогда не было причин предполагать, что дни гражданской войны могут вернуться. Римский мир, который держала Романа.

Поэтому неудивительно, что всего через две недели после начала года убийство императора на улицах Рима вызвало такой шок. Даже в самых отдаленных уголках империи, где варвары все еще могли скрываться, мечи редко доставались из ножен в холодное мертвое время года. Какими бы холодными ни были улицы столицы в январе, по холоду они не могли сравниться с более северным климатом. Зима на берегах "ледяного Рейна" была печально известна своими суровыми условиями.1 Сами варвары, конечно, не знали ничего лучшего. "Климат приучил их к холоду".2 Однако любому, кто вырос в Италии, снег и слякоть северной зимы должны были показаться мрачно подобающими дикой местности, простиравшейся за Рейном. В Германии не было ничего, чему кто-либо из цивилизованных стран мог бы позавидовать или пожелать: только колючие леса и вонючие болота. Дикие земли порождали диких людей.

Шестьдесят лет назад, в 9 году н.э., полководец по имени Квинтилий Вар потерпел одно из самых унизительных поражений в истории Рима, когда он и около двадцати тысяч человек, бредя по краю огромного болота, попали в засаду германских военных отрядов и были уничтожены почти до последнего легионера. ‘Варийская катастрофа", как ее запомнил римский народ, вызвала жесткую реакцию. Это было само собой разумеющимся. Случайное поражение в битве можно было простить, но поражение на войне - никогда. Ни один римлянин никогда не признал бы этого. Месть племенам, ответственным за катастрофу при Вариане, была убийственной. Лето за летом легионы переходили Рейн. Лето за летом они смотрели в огонь и убивали всех на своем пути. Лето за летом они разносили эхо даже в самые отдаленные уголки Германии, в ее самые непроходимые глубины, слухи о гневе и ужасе Рима.

Однако в конце концов – как только этот пункт был окончательно поставлен – подобные операции были прекращены. Уничтожение своих противников никогда не было вопросом политики римского народа. Сам Август в своем последнем завещании ясно выразил это. "Когда было безопасно прощать чужеземные народы, - милостиво заметил он, - я предпочитал щадить их, а не уничтожать".3 Его собственной надеждой всегда было приручить немцев, основать среди них города, приобщить их к цивилизации, которая возникла из того, что он был cives – гражданами - оседлого сообщества. Катастрофа в Варии положила этому конец. Отказавшись принять римское правление, германцы показали, что не заслуживают его плодов. Череда императоров пришла к выводу, что лучше оставить их барахтаться в отстойнике их собственной дикости. Однако эта политика также предъявляла требования к римскому оружию. Варвары по самой своей природе были беспомощными, вероломными, мигрирующими. Всегда существовал риск, что, предоставленные самим себе, они могут попытаться форсировать Рейн, вторгнуться в земли, принесшие римлянам мир, и обнажить их. "Всегда, когда германцы вторгаются в провинции Галлии, это делается в погоне за одним и тем же: насилием, богатством и сменой обстановки".4

Вот почему, даже несмотря на то, что большая часть Германии, возможно, и не стоила усилий по завоеванию, оставалась обязанность стоять на страже на ее фланге. Мобильность и агрессивность, которые традиционно были отличительными чертами римской военной мощи, стали умеренными. Вдоль западного берега Рейна были созданы две военные зоны. Первая из них, Нижняя Германия, простиралась от Северного моря до впадения в Мозель;* вторая, Верхняя Германия, проходила по среднему течению великой реки. Сюда, на эту узкую полоску земли, были вложены огромные инженерные усилия. Ни один варвар не мог не заметить этого. Над Рейном возвышались сторожевые башни. Сигнальные станции были разбросаны по всей его длине. Ее воды патрулировали корабли. На западном фланге Германии, возможно, и не хватало городов, но не военной инфраструктуры. Нигде в римском мире армия не была столь вездесущей. Цель состояла в том, чтобы сделать Галлию и жизненно важные органы империи неприступными.

Это укрепление Рейна, конечно, не означало какого-либо признания со стороны римского верховного командования того, что их собственные возможности могут быть ограничены. В латыни не существовало слова, обозначающего ‘границу’. Какой бы ценной ни была река Рейн как физическое очертание римской власти, она не обозначала ее границ. Мосты перекинуты через бурлящие потоки. Пастбища на восточном берегу получили название prata legionis: "луга легиона". Ни одному немцу не разрешалось селиться рядом с ним. Те, кто предпринимал попытку, неизменно были отброшены назад. Римские военные власти оставляли за собой право разрушать их поселения, сжигать их посевы и принуждать к перемещению целых народов, если того потребует ситуация. Смотреть со сторожевой башни на дальнем берегу Рейна означало знать, что цивилизация не остановилась внезапно, а постепенно угасала. Главная задача римского оружия заключалась в том, чтобы держать варварство, гноящееся в самых темных уголках Германии, где люди жили как животные и обладали конечностями и телами диких зверей, в постоянном страхе.