Тем не менее его положение оставалось шатким. Соответственно, пока столица с трепетом ждала прибытия своего нового хозяина из Испании, Нимфидий принялся укреплять свои позиции. Он продолжал ухаживать за Гальбой. Одновременно он стремился еще больше подчинить Рим себе. За сенаторами попеременно ухаживали и угрожали. Иногда Нимфидиус приглашал их на ужин; иногда он ругал их за то, что они осмеливались действовать за его спиной. Естественно, как человек, который ничего бы не добился без покровительства Нерона, он также позаботился о том, чтобы запугать агентов свергнутого режима. Когда толпы линчевателей набросились на них, давя информаторов под упавшими статуями императора или колесами тяжело груженных фургонов, он ничего не сделал, чтобы спасти своих бывших коллег. Его поза на всем протяжении была выражением возвышенного патриотизма. В конце концов, у него не было ни малейшего желания, чтобы его считали вульгарным оппортунистом.

Однако даже Нимфидий, человек, чье предательство привело к гибели его хозяина, не мог не оставаться в плену харизмы Нерона. В своем доме он хранил самый возмутительный из всех многочисленных сувениров, оставленных покойным императором. Переспать со Спором, несчастным мальчишкой, превратившимся в образ самой красивой императрицы Рима, означало переспать с Поппеей Сабиной. Вот почему, вместо того чтобы позволить ей сопровождать других женщин в сад, когда предавали земле прах Нерона, Нимфидий схватил ее и держал как свою собственную. Мужчина, берущий с собой в постель такой трофей, вполне может осмелиться помечтать. Выскочка-префект начал утверждать, что он был отпрыском не родителей–рабов, как люди считали раньше, а Калигулы. Если бы это было правдой, это означало бы, что в его жилах текла кровь Августа. Нимфидий уже провозгласил себя хозяином Рима. Почему же тогда, среди всей сумятицы века, ему не стремиться к господству над миром?

Владеть Поппеей означало, возможно, немного сойти с ума. В конце концов, она была живым, дышащим воплощением великого убеждения, которому Неро посвятил свою жизнь: что нет такой невозможной фантазии, такой неправдоподобной мечты, такого шокирующего желания, которые нельзя было бы воплотить в реальность. Конечно, превращение мужчины в женщину было проектом, более подходящим для бога, чем для смертного. Только самые смелые, самые уверенные в себе могли решиться на это. Может быть, Нерон и был мертв, но пример того, чего он достиг с Поппеей, - превращение маленького мальчика не просто в мертвую императрицу, но и в самую знаменитую красавицу в мире, - все еще служил памятником его амбициям. Нимфидий, похитивший ее, когда труп Нерона лежал на погребальном костре, знал, что крадет. Она была символом не только имперской власти, но и смелости, необходимой для достижения имперской власти. Вполне могли бы те, кто лепил ее, создавая императрицу из мальчика, не думать ни о чем другом, кроме себя.

Даже женщины. Нерон, желая, чтобы его творение было украшено так, как подобает ее рангу, назначил гардеробщицей Поппеи знатную женщину, известную в равной степени своей алчностью и ролью "его наставницы в сексуальном разврате".31 Теперь, когда ее покровитель умер, Кальвия Криспинилла нашла убежище в своей родной Африке.32 Там, проявив поразительную инициативу, она убедила командира расквартированного в провинции легиона, человека по имени Луций Клодий Мацер, поднять знамя восстания. Сначала Масер захватил Карфаген, столицу провинции; затем он прекратил поставки кукурузы. Он начал чеканить монеты, свидетельствовавшие о его намерении захватить Сицилию – и сделать это, более того, в качестве агента сената. Само собой разумеется, что целью было подорвать авторитет Нимфидия в Риме. Кальвия, женщина с опытом изменения реальности в соответствии со своими желаниями, показала, что ее таланты не ограничиваются только гримеркой. Точно так же, как она превратила изуродованного мальчика в сияющее воплощение женского очарования, теперь она совершила еще более поразительную метаморфозу: африканская житница Рима превратилась в источник серьезной опасности не только для Нимфидия, но и для Гальбы.

За исключением того, что Гальба, далекий от того, чтобы откликаться на все более отчаянные призывы Нимфидия о помощи, показал себя совершенно невозмутимым. Вместо того чтобы быстро наступать на Рим, он потратил месяц после своего возвышения на то, чтобы обезопасить свой тыл. Только в июле он наконец выехал из Испании. Поднимаясь на Пиренеи, он с презрением отмечал, что преторианцы, присланные к нему из Рима, постоянно ворчали по поводу утомительного марша, скудости пайков, строгости дисциплины. Мебель, присланная Нимфидиусом из Золотого Дома, он пренебрегал ею. Пересекая Галлию, он пренебрег кратчайшим путем в Рим, но вместо этого, ударив вглубь страны, отстранил Вергиния Руфа от командования; получил одобрение различных галльских племен; а затем, выбрав дорогу, которая вела не вдоль побережья, а через Альпы, перебросил преторианцев через еще один горный хребет. Все это, с точки зрения Нимфидиуса, было достаточно плохо. Но это было не самое худшее. Гальба, хотя и был совершенно благонамеренным стариком, был также любящим и глупым. Так доложил агент Нимфидия. Несмотря на все свое воспитание, на весь свой послужной список на государственной службе, на всю свою приверженность дисциплине, новый император был созданием банды никчемных фаворитов. Некоторые были вольноотпущенниками, некоторые - готовящимися стать сенаторами. Самым ленивым и продажным из всех был офицер по имени Корнелиус Лако. Агент Нимфидия, описывая окружение нового императора, имел особые основания остановиться на Лаконе. В конце концов, Гальба только что назначил его префектом претория.

Это был, мягко говоря, смелый шаг руководства. Рим фактически находился в руках Нимфидия, и префект – что неудивительно – не очень хорошо воспринял известие о своей замене. Решив еще раз поставить все на кон, он попытался нанести удар по Гальбе, как всего несколькими неделями ранее нанес удар по Нерону. Его сторонники в сенате были настроены решительно. Один из них – назначенный консул по имени Цингоний Варрон - даже написал для него речь. Вооруженный этой речью, Нимфидий в полночь направился в лагерь преторианцев. Его целью было передать это солдатам, а затем использовать их для охраны города. Однако, когда он прибыл в лагерь, то обнаружил, что ворота для него заперты. Преторианцы– убежденные одним из своих офицеров в том, что Гальбе, как человеку, невиновному в убийстве своей матери и выступавшему в качестве актера, следует дать шанс, отказались выслушать своего префекта. Даже когда ворота наконец открылись перед Нимфидием, это было сделано только для того, чтобы его было легче загнать в угол и убить. Его труп, выволок из лагеря, выставили на всеобщее обозрение, чтобы на него глазели массы.

Гальба, узнавший об этом, мог быть вполне доволен. У него был большой опыт в расправах с наглыми офицерами. Его слава воина была вполне заслуженной. Обращаясь к нему, сенаторская элита также обращалась к образу Рима, который долгое время лелеяли традиционалисты: как города, ставшего великим благодаря железной дисциплине своего народа. Все знали эти истории. Однажды, например, в героические первые дни республики консул по имени Манлий Торкватус, ехавший во главе армии, приказал, чтобы никто не нарушал строя, никто не сражался иначе, как в боевой линии. Вскоре после этого его собственный сын отправился в патруль. Спровоцированный насмешками врага, молодой человек вступил с одним из них в единоборство, убил его, а затем, неся труп своего противника, с триумфом вернулся в лагерь. Манлий, вместо того чтобы похвалить своего сына, приказал казнить его на месте. Так и было сделано. Хотя бездетный Гальба никогда в полной мере не соответствовал этому назидательному стандарту суровости, у него была репутация человека, который, будь у него только шанс, наверняка воспользовался бы им. Приведение в форму дряблых солдат было его особой сильной стороной. Однажды, посланный Калигулой для повышения уровня дисциплины на Рейне, он подал личный пример тамошним легионам, пробежав двадцать миль рядом с колесницей императора, все время держа щит. Теперь, призванный править городом, которому Нерон долгое время потворствовал и развращал его, он столкнулся с аналогичной проблемой. Это было не то, от чего он намеревался уклоняться.

Римский народ размяк. Он нуждался в закалке. Вот почему, по мнению Гальбы, в угрозе поставкам кукурузы не было особых причин для беспокойства. Конечно, у него не было намерения восстанавливать пособие по безработице: ибо что такое подачка, если не угроза моральным устоям Рима? Точно так же, как Манлий Торкватус в своей приверженности дисциплине показал себя неумолимым человеком, выкованным из железа, так и теперь Гальба в своей решимости вернуть своих сограждан к их традиционным ценностям пренебрегал проявлением страха или благосклонности. Вступив в Рим в качестве императора, он стремился подавать пример никчемным сенаторам не меньше, чем провинившимся солдатам. Цингоний Варрон, назначенный консулом, написавший речь для Нимфидия, был должным образом казнен без суда. Таким же убежденным сторонником Нерона был и Петроний Турпилиан. Даже члены королевской семьи не избежали мрачной решимости Гальбы наказать за неподчинение: Митридат, царь, посетивший Рим с берегов Черного моря, был казнен по обвинению в том, что посмеялся над лысиной императора. Между тем, новый император не только не предоставил преторианцам премию, обещанную им Нимфидием от имени Гальбы, но и оставил их с пустыми руками. В совершенстве играя античного героя, он объяснил свои рассуждения в лапидарных терминах: "Я выбираю своих солдат, я их не покупаю".33

Возможно, самым благотворным из всех было его обращение с морскими пехотинцами, которые несколькими месяцами ранее были назначены Нероном в легионеры. Когда Гальба, приближаясь к концу своего долгого путешествия из Испании, продвигался по окраинам Рима, большая толпа встретила его на берегу Тибра, у Мильвийского моста. Там они потребовали, чтобы император подтвердил их новый статус и наградил орлом, поскольку именно изображение этой птицы, "царственной и бесстрашнейшей из всех птиц",34 служило штандартом каждого легиона. Когда Гальба, раздраженный этими приставаниями, попытался отмахнуться от них, бывшие морские пехотинцы начали бунтовать. Некоторые даже обнажили мечи. Гальба немедленно отдал приказ своей кавалерии зарубить их. Въезжая в столицу, он шел по улицам, скользким от крови, по которым эхом отдавались стоны умирающих. Тем временем выживших после резни окружили и поместили под охрану. Гальба еще не закончил с ними. Еще в древние времена существовало правило подвергать взбунтовавшихся легионеров наказанию, известному как децимация: по жребию выбирался один человек из каждых десяти, который затем предавался смерти своими сверстниками. Никто не применял такого наказания в течение многих десятилетий – и уж точно не в самом Риме. Это, однако, едва ли могло обеспокоить Гальбу. Наказание продолжалось. Урок, который он преподал, был очень публичным. Римский народ, избавленный от убогих унижений, которыми было отмечено правление Нерона, возвращался к своим лучшим, благороднейшим традициям.

Или так оно и было? Нерон, готовясь покинуть Рим и отправиться в поход против Виндекса, заказал обоз для перевозки своего разнообразного реквизита на фронт и нарядил своих наложниц амазонками. Это, в своей подрывной театральности, было всем, что Гальба больше всего презирал; и все же правда заключалась в том, что, назначив наказание, столь шокирующее, столь самонадеянно античное, он устроил спектакль, не менее своеобразный, чем у Нерона. Враги Гальбы, вместо того чтобы оценивать его по достоинству, могли бы на законных основаниях указать на то, что его действия, далекие от того, чтобы напоминать благородные традиции древнего Рима, напоминали того самого тирана, чье правление он узурпировал. Казнь выдающихся сенаторов без суда слишком неприятно напоминала недавние чистки, проведенные Нероном. То же самое произошло и с тем, как Гальба расправился с Клодием Мацером. Вместо того, чтобы отправиться в Африку и сразиться с ним в открытом бою, как, несомненно, поступил бы герой древнего Рима, он приказал убить его наемному убийце.

Нерон, выдававший себя за колесничего солнца, не просто удовлетворял свой вкус к маскарадным костюмам. Он также высказал серьезное замечание. Править как император означало управлять колесницей, которая угрожала миру опасностью, хотя и даровала человечеству сияние своего света. У Гальбы, взявшего поводья, оставленные Нероном, не было иного выбора, кроме как сильно дергать их, дергать из стороны в сторону, бороться с лошадьми, которые по своему упрямству вечно угрожали сбиться с пути. Независимо от того, насколько сурово он мог пытаться противопоставить себя своему предшественнику, он не мог избежать случайных компромиссов с наследием Нерона. Даже самые зловещие из созданий покойного императора, если бы им было что предложить, могли бы процветать под властью Гальбы. Было отмечено, например, что Кальвия Криспинилла, далекая от того, чтобы разделить разорение Масера, переходила от силы к силе. Она не только стала богаче, чем когда-либо, но и преуспела в том, что вышла замуж за бывшего консула. Почему, спрашивали люди, мстительный Гальба пощадил ее? Вероятно, потому, что за кулисами она заключила сделку. Что касается того, в чем могла заключаться сделка, то возможный ключ к разгадке содержался в факте убийства Мейсера. То, что убийца когда-либо подходил достаточно близко, чтобы сразить его, было замечательной вещью. Только тот, кому он доверял, кто был посвящен во все его советы, мог справиться с этим. Возможно, только тот, кто изначально подтолкнул его стать бунтарем.35

Нерон ушел, но в великой игре римской политики все еще оставались игроки, которые знали его, служили ему и черпали вдохновение в его стиле. Некоторые, такие как Кальвия, действовали в тени; другие были общественными деятелями. Гальба прекрасно это знал. Еще в первые дни своего мятежа, прежде чем открыто заявить о своем неповиновении Нерону, ему удалось заручиться поддержкой двух ключевых иберийских чиновников. Один из них, молодой человек по имени Авл Цецина Алиенус, управлял финансами Бетики, пышного и богатого полезными ископаемыми региона на юге Испании, названного в честь реки Баэтис – Гвадалквивира, как его называют сегодня, – и управлял страной из богатого города Кордуба. Происходивший из древнего рода, столь же остроумный, сколь и высокий, и вдобавок невероятно амбициозный, Цецина жаждал пробиться на мировую сцену. Неудивительно, что он ухватился за возможность оттеснить старших и добиться повышения по службе; в противном случае ему, возможно, пришлось бы ждать годами. И действительно, в награду за передачу сокровищницы Бетики в руки нового императора он был назначен командовать легионом на Рейне: свидетельство возможностей, которые могут появиться во время гражданской войны.