И все же он никуда не ушел. Проникнуть в тайны было нелегко, и у Нерона были веские причины бояться их. Во время своего турне по Греции, надев маску трагического актера, он неоднократно играл матереубийц: убийц, которым оракулы приказывали совершить самые ужасные преступления, а затем их преследовали Фурии, грозные богини, вооруженные кнутами и пылающими факелами. Нерон, оживляя на сцене древний миф, совершил самый дерзкий маневр: представил себя героем легенды. Однако за это пришлось заплатить. Каждый год в Элевсине перед началом обряда посвящения глашатай предостерегал всех преступников; и Нерон, признавшийся, что его во сне преследует призрак его матери, имел особые причины опасаться этого предостережения. Правда, он был известен как человек, презиравший богов. Только одна из них, сирийская богиня с рыбьим хвостом, когда-либо по-настоящему вызывала у него благоговение; и даже ее он стал презирать. Он действительно так сильно поссорился с ней, что стал справлять нужду на ее статую. По крайней мере, так утверждали люди. Пристрастие Неро к насмешкам над условностями и ликование, которое он испытывал, заставляя глаза ханжей округляться, делали подобные слухи слишком правдоподобными. Тем не менее, были пределы. Даже Нерон знал, что лучше не осквернять некоторые тайны. Врата, ведущие в царство Плутона и Прозерпины, были открыты нелегко. Нерон, страшась посетить Элевсин, никогда в этом не сомневался. Это произошло потому, что всего три года назад он сам открыл те же ворота.

Великий пожар превратил Рим в город мертвых. Его свирепость была такова, что неисчислимое количество людей превратилось в пепел. Не было никакой перспективы ни вернуть их тела, ни должным образом похоронить. Ужас этого тенью лег на весь город. Естественно, тогда Нерон обратился за советом к Сивиллиным Книгам. Инструкции, которые он там нашел, были четкими. Различные боги требовали умилостивления. Главными из них были Церера и Прозерпина. В их храме на Авентине и в самом сердце Форума должны были совершаться обряды, восходящие к самым истокам Рима. Первым их учредил Ромул. Рядом с тем местом, где однажды будет стоять здание сената и где Нерон через год после великого пожара произнесет свою надгробную речь над мумифицированным телом первой Поппеи, он вырыл круглую траншею. В него он поместил плоды урожая: все, что, "санкционированное традицией как хорошее и природой как необходимое",24 было священным для Цереры. Однако этот ров, который римляне называли mundus, "мир", был местом не только жизни, но и смерти. Черный камень нигерского лазурита, который находился в мундусе, был тщательно выбран. На его поиск были затрачены огромные усилия. Привезенный в Рим с мыса Матапан, самой южной оконечности Греции, он был добыт рядом с пещерой, ведущей в подземный мир: место, часто посещаемое мерцающими и бормочущими призраками.25

Нигерский лазурит, однако, был не единственной эмблемой смерти, которая присутствовала в мундусе. Здесь также рос древний кипарис с такими волокнистыми и цепкими корнями, что они доходили до самого форума, построенного Юлием Цезарем. Поэтому неудивительно, что мундус, подобно Элевсину и пещере на мысе Матапан, должен был считаться порталом в подземный мир. Большую часть года она была закрыта, но бывали времена, полные теней, когда ее заставляли стоять открытой. В такие дни нельзя было заниматься делами, устраивать сражения, праздновать свадьбы: "Ибо, когда мундус открыт, это как если бы были открыты врата печальных и адских богов".26 В таких случаях ничто не могло помешать мертвым посетить царство живых – ничто не могло помешать тем, кто погиб в великом пожаре, вернуться на место своего сожжения. Нерон, действуя в соответствии с Сивиллиными Книгами и открыв мундус, стремился дать покой их теням, восполнить отсутствие погребения, подвести черту под бедствием ада, поглотившего их и превратившего в пепел.

Но граница не была проведена. Врата подземного мира оставались открытыми. Тени мертвых все еще бродили по городу неотмщенные. Так, во всяком случае, шептались враги Нерона за закрытыми дверями и в нервных сборищах. Говорили и верили, что император сам разжег пожар; что он нанял своих агентов, чтобы обеспечить его распространение; что он пел, когда город пылал, о разрушении Трои. Нерон сразу после катастрофы поклялся воздвигнуть по всему городу алтари Вулкану, богу огня; но этих алтарей по прошествии трех лет по-прежнему нигде не было видно. Поэтому неудивительно, что в течение недель и месяцев, последовавших за новым годом, кольцо, подаренное Неро на Новый год, должно было казаться все более и более зловещим знаком. У императора было много врагов, и оказалось, что события ускользают из-под его контроля. Там, в провинции, его попытка подавить восстание в зародыше провалилась. Война теней закончилась. В марте Виндекс открыто поднял знамя восстания. В апреле то же самое сделал Гальба. Нерон, потрясенный внезапным осознанием опасности своего положения, попытался собрать такие легионы, какие были у него в Италии. Одновременно он собирал подкрепления. Легионам на Балканах было приказано сплотиться на стороне своего императора. Он также набрал легион с нуля, набрав морских пехотинцев из Мизенума, порта в Неаполитанском заливе, который представлял собой крупнейшую военно-морскую базу Рима. Бурная активность Нерона, однако, имела свои пределы: несмотря на то, что он был первым цезарем со времен Августа, который изобразил себя на монетах в военной форме, он по-прежнему неохотно выезжал во главе своих войск. Вместо этого он доверил их проверенному лоялисту, бывшему консулу и губернатору Британии по имени Петроний Турпилян. Петроний направился на север, чтобы встретиться в северной Италии с легионами, идущими с Балкан. Нерон тем временем ждал в Риме. Его настроение, несмотря на внезапную вспышку бунта, оставалось позитивным.

Но затем, в начале июня, пришли зловещие новости. Виндекс, разбитый в битве армией, собранной с германской границы, покончил жизнь самоубийством; но торжествующие легионы, далекие от того, чтобы посвятить эту победу Нерону, немедленно провозгласили своего командира императором. Сам командующий, человек тонкого и осторожного темперамента по имени Вергиний Руф, отказался от титула; но Нерон, потрясенный нелояльностью войск, любовь которых он до этого момента считал само собой разумеющимся, внезапно впал в отчаяние. Не столько сила оружия заставляла его опасаться за свой трон, сколько слухи и преувеличения. Сообщалось – ошибочно – что даже Петроний дезертировал. Нерон, все более обезумев, начал подумывать о бегстве в Александрию. И все же он задержался в Риме. Только когда он окончательно убедил себя, что все потеряно, он покинул столицу; но не ради Египта. Вместо этого, взяв лошадь, он направился к вилле на окраине города. С ним отправились мальчик, превратившийся в Поппею, и его самый доверенный секретарь, вольноотпущенник по имени Эпафродит. Это должно было доказать роковую ошибку. Получив известие о том, что сенат официально осудил его как врага общества и приговорил к смертной казни, он приготовился покончить с собой. В течение часа он колебался; но затем, когда услышал стук копыт на дороге снаружи и понял, что стражники приближаются, чтобы схватить его, он призвал на помощь верного Эпафродита и перерезал себе горло. Центурион, поспешивший на виллу, попытался перевязать рану своим плащом, но было слишком поздно. "Его глазные яблоки так сильно вылезли из орбит, что зеваки наполнились ужасом".27 Нерон был мертв.

А Поппея Сабина, эта искалеченная и бесплодная пародия на женщину, которую он любил и вознес до небес, била себя в грудь, дергала за волосы, рвала на себе одежду, оплакивала мужа, который, подобно Плутону, изнасиловал ее и унес в царство теней.

Назад в будущее

Женщины, ухаживавшие за могилой в саду, не сомневались, что их господин мертв. Они лично облачили его тело в сияющие белые одежды, а затем, когда все было готово, предали его физические останки земле. Поскольку он был отвергнут собственным народом, по закону осужден как враг Рима, доведен до жалкого и позорного конца, его поражение казалось полным. О какой же победе тогда может идти речь после такой смерти?

Акте, первая великая любовь Нерона, и две его детские няньки, покидая гробницу, где они благоговейно поместили прах императора в порфировый саркофаг, были не одиноки в своем потрясении. Казалось, все произошло так быстро. Мало кто в столице слышал отдаленные раскаты восстания. "Нерон был свергнут скорее депешами и слухами, чем силой оружия".28 Таким образом, известие о его самоубийстве стало всеобщим потрясением. В Риме царил мир уже более столетия. Перспектива возвращения гражданской войны на улицы города казалась гротескной, кошмаром, навеянным мрачными днями распада республики. Однако знамения, последовавшие за смертью Нерона, были слишком зловещими, чтобы их игнорировать. Реки текли вспять. На восточном побережье Италии целая оливковая роща вырвала себя с корнем и пересекла дорогу. В самом Риме молния ударила в храм, построенный Юлием Цезарем на его форуме, обезглавив все установленные там статуи императоров. Теперь на самом Форуме внезапно умер кипарис, который веками стоял в пределах мундуса. Казалось, что врата подземного мира все еще открыты. Люди, которые после похорон Нерона приносили цветы к его могиле и оплакивали его кончину, оплакивали не просто самого Нерона. Они также оплакивали семью Августа, эту династию, проникнутую сознанием бессмертия своего основателя, и все же которая теперь, со смертью последнего оставшегося в живых члена, исчезла навсегда. Огромная масса римского народа, глядя в будущее, испытывала чувство не столько облегчения, сколько трепета. "В своем унынии они отчаянно нуждались в новостях".29 Кто должен был править вместо Нерона? Поддерживать мир, который вот уже столетие царил по всей империи? Чтобы город был обеспечен хлебом?

В палате представителей сената у них уже был ответ на эти вопросы. Тот же указ, который провозгласил осуждение Нерона как врага общества, провозгласил также передачу всех его прерогатив, всех его титулов Сервию Сульпицию Гальбе. Большинству сенаторов губернатор Испании казался очевидным выбором. Ни один из ныне живущих римлян не был более выдающимся. Его предки получили консульство задолго до прихода Августа к власти. Этот факт, однако, не помешал Гальбе преданно и хорошо служить череде императоров. В отличие от большинства сенаторов, происходивших из древних семей, он презирал возможность проводить дни, дуясь в своих поместьях, снобистски возмущенный превосходством цезарей. Вместо этого, как поступил бы любой амбициозный дворянин во времена расцвета республики, он стремился сделать себе имя: как магистрат, как солдат, как губернатор крупных провинций. Разведение и общественная служба: сочетание было редким. Конечно, сенаторам, уставшим от безжалостных насмешек Нерона, суровый и несгибаемый Гальба казался идеальным кандидатом на пост принцепса: античный герой, сошедший со страниц учебника истории. Соответственно, сев на корабль, делегация оптиматов направилась в Испанию, чтобы там навязать ему имя Цезаря.

И все же они, конечно, обманывали самих себя. Любое представление о том, что будущий император с армией за спиной может зависеть в своем восхождении к высшей власти от постановлений сената, было фантазией. То, что сам Гальба, убежденный консерватор, на словах называл их источником своей легитимности, отнюдь не делало его менее узурпатором. "Была раскрыта государственная тайна: человек может стать принцепсом в другом месте, кроме Рима".30 Даже в столице способность сенаторов влиять на события была ограничена. Это был урок, который им уже преподал захват власти Клавдием. Теперь им приходилось учить все заново. Не только сенат отправил посольство к Гальбе. В Испанию отправился также отряд преторианцев. Гораздо больше, чем здание сената, именно их лагерь, огромная мрачная крепость на северо-восточной окраине Рима, составлял истинную основу власти императора в городе. Командовать преторианцами означало командовать силами, которые могли создать или сломить Цезаря.

Вот почему с момента первоначального строительства их базы во времена Тиберия ни один сенатор так и не был назначен их префектом. Только частное лицо, обладающее достаточным состоянием и способностями, чтобы квалифицироваться как eques - кавалерист – могло стремиться к этому. Это звание восходит к далеким временам, когда принадлежность к римской элите обозначалась наличием лошади; но на протяжении веков конный орден эволюционировал и превратился в совершенно другое животное. Хотя он, возможно, никогда и не надеялся соперничать по престижу с сенатом, он отмечал тех, кто был зачислен в него, как людей с высокими достижениями, таланты, на которые стоит обратить внимание, людей на подъеме. При Августе кавалерийский орден обеспечил аристократам из малоизвестных итальянских городков, офицерам, которые выбрали сторону победителей в гражданских войнах, и даже, иногда, богатым сыновьям бывших рабов статус, который требовал уважения. Сенаторы могли бы насмехаться над такими выскочками, но не слишком открыто. Все чаще всадники становились тем, в чем нуждался каждый цезарь: источником способных и упрямых людей, способных занимать самые разные административные должности. Некоторые из этих должностей были важнее других; и ни одна из них не была важнее должности префекта преторианцев. В конце концов, преторианцы были не просто группой людей, которыми можно было командовать. Они были солдатами, ответственными за безопасность Цезаря; что, в свою очередь, означало, что они были солдатами, способными повлиять на саму судьбу Рима.

Нерон, прекрасно понимавший, что случилось с Калигулой, когда он забыл об этом, приложил все усилия, чтобы сохранить с ними дружеские отношения. Он щедро повышал им зарплату за зарплатой, премию за премией. Он также позаботился о том, чтобы разделить команду. Оба человека, которых он назначил старостами, имели дурную репутацию. В этом не было ничего удивительного, поскольку они оба служили ему силовиками. Оба были печально известны своим бандитизмом; сверстники презирали обоих как пятно на ордене всадников. Один, Гай Офоний Тигеллин, по-разному работал жиголо и тренером скаковых лошадей до того, как Нерон, оценив таланты, предложенные этой биографией, назначил его командиром преторианцев; другой, Гай Нимфидий Сабин, был сыном вольноотпущенницы, по слухам, продавшей себя за секс в невольничьих кварталах на Палатине. Тигеллин, хотя и долгое время был старшим партнером, недавно был оттеснен локтем в сторону. Его коллега, полный решимости не допустить, чтобы кризис пропал даром, с безжалостной скоростью воспользовался всплеском восстаний в Галлии и Испании. Именно Нимфидий убедил преторианцев отказаться от Нерона; именно Нимфидий, воспользовавшись репутацией сказочно богатого Гальбы, сумел заручиться их поддержкой, пообещав им огромную премию даже по меркам расточительности Нерона. Префект, поставивший все на этот бросок, мог быть вполне доволен тем, как выпали кости. Нерон устранен; Тигеллин решительно отодвинут в тень; Благосклонность Гальбы обеспечена. Нимфидий фактически был хозяином столицы.