То же самое сделал и Неро. Консульство, некогда дарованное голосами народа, теперь было даровано благосклонностью Цезаря. "Величие дарителя сияет в даре".20 Нерон, как человек, удостоивший новых консулов их должностей, не меньше самих консулов стремился узнать, какие знаки одобрения или неодобрения – ‘покровительство’, как их называли, – могут быть дарованы богами. Принять их было обязанностью самого императора. Ритуалы, традиционно отмечавшие новый год, расширились со времен Августа дополнительными, более поздними обрядами: клятвы верности Цезарю; обещания соблюдать его законодательство; вручение ему strenae, новогодних подарков. Подобные церемонии проводились на огромной территории империи, в провинциальных городах и в лагерях легионеров; но наибольшее значение имело то, что происходило в Капитолии. Нерон, вокруг которого собралась огромная толпа магистратов и сенаторов, священников и граждан, представляющих все различные классы общества, знал, что у него есть прекрасная возможность донести послание не только до Рима, но и до всего мира. Заговоры были напрасной тратой сил. Его правление было основано на прочном фундаменте. Покровительство было хорошим.

Позже люди вспоминали две вещи. Первая заключалась в том, что никто не отпирал дверей храма Юпитера, что вызвало лихорадочные поиски ключей. Второй была стрена, подаренная Нерону Поппеей Сабиной. Со дня смерти самой знаменитой красавицы Рима прошло два с половиной года. Переживая тяжелую утрату, Нерон искал утешения, какого только мог. Будучи от природы вспыльчивым человеком, он обратился за дружбой к Акте, вольноотпущеннице из Сирии, с которой у него был страстный роман в начале своего правления и к которой он до сих пор крепко привязан. Кроме того, он снова женился. Статилия Мессалина, хотя ей, возможно, и не хватало очарования Поппеи, была женщиной во многом нероновского типа: умной, остроумной, хорошо воспитанной. Действительно, он был так предан ей, что вынудил ее мужа, действующего консула с фатальным талантом подшучивать, покончить с собой. Однако Мессалина, несмотря на преданность своего нового мужа, имела один изнуряющий недостаток: она не была похожа на Поппею. Поэтому Неро - вместо того, чтобы жить с болью от своего разочарования – попытался найти кого-то, кто знал. Поиски были долгими, но в конечном итоге успешными. К постели императора поднесли новую Поппею. Нежнокожая, с каштановыми волосами, она казалась всем, кто видел ее, высшим проявлением гения Нерона по превращению фантазии в реальность. Одетая в мантию покойной императрицы, облаченная в драгоценности покойной императрицы, несомая на носилках покойной императрицы, с ней обращались точно так же, как если бы она была самой покойной императрицей. Нерон даже женился на ней. Однако сначала, перед свадьбой, будущую невесту готовили к тому, что она станет женой Цезаря. Был вызван хирург. Двойнику Поппеи, привязанному ремнями к операционному столу, пришлось пережить потерю гениталий: яичек, пениса и всего остального.

Нерон, обратив это в шутку, дал искалеченному мальчику прозвище Спорус, что по-гречески означает ‘Мужественный’. Однако присутствие в его постели партнерши, которая не только выглядела как Поппея, но и отзывалась на ее имя и по закону стала его женой, было не поводом для смеха. Нерону и всем, кто видел ее рядом с ним, казалось, что свершилось великое чудо: Поппея была возвращена к жизни. Император был настолько одурманен, что мечтал полностью превратить Спору в женщину. Любому, кто сможет имплантировать евнуху матку, была предложена огромная награда. Это, конечно, даже для человека с таким талантом Нерона подчинять реальность своей воле было чересчур амбициозно; но бесплодие Поппеи, которую он создал для себя, не помешало ее присутствию в Капитолии в то январское утро вызвать тревогу. То, что Нерон предложил римскому народу, было гарантией того, что обыденное можно сделать фантастическим, предсказуемое приправить неожиданным, а мир повседневности слить с миром мифа. Вот почему, когда "Поппея" вышла вперед, чтобы представить Нерону его стрену, она показалась собравшейся толпе существом одновременно более и менее человеческим. Именно поэтому в последующие месяцы и годы кольцо, которое она подарила своему мужу тем утром в Капитолии, когда он принимал покровительство, само по себе стало казаться предзнаменованием.

На кольце был драгоценный камень, а на драгоценном камне было вырезано изображение богини. У Либеры не было святилища на Капитолии. Если великий храм Юпитера предоставлял царю богов место, с которого он мог обозревать не только пределы Рима, но и весь мир за его пределами, то обстановка храма Либеры была в целом менее величественной. За Капитолием простиралось плоское и низкое пространство земли, окаймленное Тибром, а на дальней стороне от многочисленных жилых домов и складов, теснившихся вокруг, возвышался второй холм. Авентин, в отличие от Палатина или Капитолия, никогда не был домом для победителей. Вместо этого с самого зарождения Рима он предоставлял убежище тем, кто потерпел неудачу в великой гонке жизни: беднякам, иммигрантам, обездоленным. Храм Либеры, основанный на десятом году существования республики и восстановленный Августом после его разрушения в результате пожара, стоял на самом северном склоне Авентина, прямо над берегами Тибра. Там он служил плебсу так же, как великий храм на Капитолии служил элите: как средоточие их молитв, их преданности, их надежд.

Точно так же, как Юпитер делил свое святилище в Риме с Юноной и Минервой, Либера делила свое святилище со своей матерью Церерой и братом Либером. Поклонение Церере восходит ко временам Нумы Помпилия – и к лучшему, потому что она была богиней, благословлявшей поля урожаем и ставившей на стол хлеб, без которого все умерли бы с голоду. Хотя деревенские времена Нумы давно прошли, ее великий праздник Церелия по-прежнему отмечался каждую весну, в начале сельскохозяйственного года. Его ареной был Большой цирк, крупнейший стадион в мире, построенный Ромулом в долине между Авентином и Палатином; сгоревший в первые часы Великого пожара; и уже восстановленный в своем былом великолепии благодаря покровительству и энергии Нерона. Будет ли предстоящей весной праздник отмечаться традиционным способом, выпуская на арену лис с зажженными факелами на спине, было, очевидно, щекотливым вопросом; но, несомненно, теперь, когда реконструкция Цирка завершена, будут проводиться гонки на колесницах и всевозможные зрелища. Неро, прирожденный шоумен, позаботился бы об этом. Он прекрасно понимал, как развлечь плебс. Феерии также должны были состояться месяцем ранее, в ознаменование Либералии, фестиваля, посвященного как Либеру, так и Либере, и который, несмотря на непреходящее неодобрение моралистов, долгое время отмечался на Авентине как разрешение отбросить все виды ограничений. Liber, в конце концов, означало ‘свободный’. Вино, секс, бесчинства на улицах: "Либералия" была буквально бунтом.

Значит, кольцо было выбрано очень тщательно. Напоминание, которое он дал Нерону, когда он стоял перед храмом Юпитера в окружении сенаторов, было долгожданным. Основы его власти лежали не только в Капитолии, но и на Авентине. Рим был самым большим городом, который когда-либо видел мир. В нем было миллион ртов. Только один человек мог уберечь такое огромное население от голодной смерти: Цезарь. Это послание было из тех, которые Неро позаботился оттиснуть на своих монетах. На одной из них Церера была изображена сидящей перед женщиной, держащей рог, переполненный плодами урожая. Этой женщиной была Аннона: воплощение поставок зерна. Издавна привилегией каждого гражданина Рима было получать от Цезаря ежемесячную порцию хлеба. Аннексия Египта, позволившая Августу финансировать благоустройство Рима, позволила ему также изгнать из города призрак голода, ибо богатство страны состояло не только из золота. Поля, окаймлявшие Нил, были великой житницей мира.

Каждый год из Александрии отправлялись огромные грузовые суда, груженные зерном. Тем временем другие покидали Карфаген, столицу Африки, ибо эта провинция тоже славилась плодородием своей почвы. Эти транспортные суда долгое время не могли направиться непосредственно в Рим. Вместо этого, поскольку воды в Остии, порту, расположенном в устье Тибра, были слишком мелкими, чтобы принять их, им пришлось пришвартоваться в Путеоли, порту на берегу Неаполитанского залива. Однако недавно Остия получила обновление. Римскому народу, чья власть распространялась как на сушу, так и на море, нельзя было противостоять простым зарослям тростника и ила. В рамках грандиозного инженерного проекта, начатого при Клавдии и завершенного при Нероне, примерно в миле к северу от существующих сооружений в Остии был построен глубоководный порт. Кукурузу, доставляемую из Египта и Африки, по-прежнему приходилось разгружать в Путеолах; но теперь ее можно было перевозить далее к устью Тибра примерно навалом. Оттуда его можно было затем перевезти на гигантские склады, которые, подобно крепости, тянулись вдоль реки на протяжении шестнадцати миль, вплоть до Авентина. Плебеи, давно привыкшие получать хлеб от Цезаря, не рассматривали это как благотворительность. "Каждый человек получает пособие по безработице в силу того, что он гражданин".21 Таков, во всяком случае, был принцип. Однако пожар поставил имперский бюджет под ужасное давление. Нерон, несмотря на то, что он изо всех сил старался обеспечить непрерывные поставки зерна в город, был вынужден приостановить само пособие по безработице. Поппея, подарив своему мужу кольцо с изображением Либеры, напомнила ему о его обязанности восстановить его. Штаб-квартирой распределения кукурузы был храм Либеры: храм, который она делила с Либером и Церерой, ее матерью.

Либера, однако, была не просто Либерой. Точно так же, как храм Юпитера, после того как он был сожжен ударом молнии в 83 году до н.э., был восстановлен с использованием материалов, награбленных в Афинах, так и Либера по прошествии веков становилась все более греческой. Поначалу она была фигурой темной - настолько, что антиквары спорили, не могла ли она быть дочерью Либера, а не его сестрой. Однако по мере того, как римская власть распространялась сначала на Италию, а затем на восточную половину Средиземноморья, ситуация все больше менялась: чем больше завоеватели оставляли греческий мир в своей тени, тем больше их боги окрашивались в цвета побежденных. Греки тоже поклонялись богине урожая. Они называли ее Деметрой: матерью дочери по имени Персефона. История, рассказанная об этой девушке – Прозерпине, как ее называли на латыни, – была захватывающей. Что однажды, на заре существования мира, когда царило вечное лето, она прогуливалась со своими служанками по лугу на Сицилии; что Плутон, бог мертвых, внезапно появился на своей колеснице и похитил ее; что ее мать, охваченная горем и отчаянием, оставила зерно на полях и фрукты на деревьях погибать, а землю превращаться в лед; что, наконец, по условиям перемирия, заключенного при посредничестве Юпитера, было решено, что в течение шести месяцев каждый год Прозерпина будет жить в мире с богом. она должна была вернуться к своей матери, но остальные шесть месяцев, восседая на троне в подземном мире как царица мертвых, она должна была оставаться с Плутоном; и с тех пор здесь были не только лето, но и зима. Эта история стала знакомой римлянам почти за полвека до правления Нерона. Прозерпина уже давно сбежала с Либерой. Несмотря на то, что ее храм был глубоко вросшим в почву Авентина, эта богиня, происхождение которой восходит к самому зарождению города, намекала на тайны – навязчивые, дразнящие тайны, – которые не были постигнуты в Риме. Тем, кто хотел выучить их, приходилось ехать в другое место: в Грецию.

И случилось так, что Нерон увез мальчика, превратившегося в Поппею, всего через несколько месяцев после операции, превратившей его в женщину, именно в Грецию. Новая Поппея, которую несли на носилках, подобающих императрице, посетила ряд фестивалей, которыми славились греческие города. Ее муж был на небесах. В стране, которая считалась родиной исполнительского искусства, Неро наконец почувствовал, что его ценят. Его пение было встречено бурными аплодисментами. То же самое можно сказать и о его актерских выступлениях. Он даже участвовал в гонках на Олимпийских играх. Подвергаясь невыразимой опасности, запрягая в свою колесницу десять лошадей, а не, как обычно, двух или четырех, он не только дожил до того, чтобы рассказать эту историю, но и получил первый приз. Его восторг зашкаливал. Властный в своей благодарности, он перечислил налоги всей провинции. Однако, даже делая это, он провозгласил, что его истинный долг не перед самими греками, а скорее перед их богами. "Ибо и на суше, и на море они всегда заботились обо мне".22

В Греции было много холмов, рощ и святилищ, которые на протяжении веков освящались их присутствием. Хорошо образованные римляне, получившие образование на греческих классических произведениях, как правило, осознавали это не меньше, чем сами греки. Одно святилище особенно преследовало их воображение. В десяти милях от Афин стоял город под названием Элевсин. Именно здесь Церера сидела в трауре по своей потерянной дочери; и именно здесь они воссоединились. Тайна того, что произошло в этом святом месте, восстановление плодородия земли и торжество жизни над смертью, была такой, которую смертные, если бы они достаточно очистились и дали обязательный обет хранить тайну, могли бы раскрыть им. Не только греки были соблазнены этим обещанием. Самые ученые мужи Рима также были заинтригованы. Мистерии, которым обучали в Элевсине, были, по их мнению, величайшим подарком Афин миру. "Трижды блаженны, - написал трагик еще в золотой век города, - те смертные, которые, увидев эти обряды, затем спускаются в подземный мир: ибо, в то время как все остальные погружаются в нищету, только у них есть жизнь".23 Это было обещание, которое мог приветствовать любой, даже Цезарь. Изображение на кольце, подаренном Нерону во время гадания на Капитолии, было намеком на это, поскольку на нем было изображено изнасилование Прозерпины. Поппея, которая только что вернулась из Греции со своим мужем, знала, насколько сильно его преследовала история похищения Прозерпины – и насколько сильно его преследовало страстное желание посетить Элевсин.