Тем не менее, планы путешествия Цезаря нелегко было изменить. Вместо того, чтобы покинуть Нил, Адриан продолжил свое путешествие вверх по реке. Плывя, он мрачно размышлял о своей потере. В Египте никогда не было трудно найти напоминания о смерти, трауре, воскресении. Причалив к Фивам, деревне, сгрудившейся вокруг ошеломляюще огромного храмового комплекса, Адриан и его спутники переправились через реку на западный берег, чтобы посетить там две колоссальные статуи героя, который умер и был возвращен к жизни. Мемнон, сын Зари, погиб под стенами Трои; но Зевс, тронутый слезами его матери, воскресил его из мертвых. Два колосса героя, возвышающиеся среди одиноких осыпей, были столь же знамениты, как и любая другая достопримечательность Египта.* Их посещали поколения римских туристов – среди них Суэдий, служивший в Помпеях агентом Веспасиана. Однако туристов привлекали не сами статуи, а скорее замечательное свойство основания, на котором восседал правый колосс: периодически, когда к нему прикасались первые лучи рассвета, он издавал звук, "как лира, когда обрывают струну".48 Зловеще, что, когда члены императорской свиты Адриана нанесли свой первый визит, статуи хранили молчание. Только когда Сабина и Джулия Бальбилла вернулись без Адриана, они запели. За время своего пребывания в фивах обе женщины неоднократно посещали колоссы. Четыре стихотворения Юлии были начертаны на левой ноге Мемнона. Адриан, тем временем, вернулся только один раз. На этот раз Мемнон действительно спел ему песню, но в остальном император держался в стороне. Хотя обычно он был очарован памятниками героям, у него на уме было еще большее чудо. Ибо Антиной явился ему.

"Благодаря откровению он был почитаем как бог".49 Многие детали сошлись воедино, чтобы убедить Адриана в подлинности его сна, в котором Антиной поведал о своем воскресении. Он произнес оракулы, которые Адриан, облекая в стихи, позаботился о том, чтобы обнародовать. Астрологи, изучавшие новую звезду, вспыхнувшую в небесах, заверили своего императорского повелителя, что она вовсе не предвещала гибели, "на самом деле она явилась результатом действия духа Антиноя".50 Самым поразительным из всех и ключом к пониманию Адрианом судьбы своего фаворита был тот факт, что он погиб таким же образом, в той же реке и в то же время года, что и Осирис. Могло ли это быть просто совпадением? Уже через несколько дней после смерти Антиноя Адриан решил, что это не так. Он постановил, что город должен быть построен с нуля рядом с тем самым участком реки, на котором произошел роковой несчастный случай, и он должен быть посвящен новому богу: Осирантинусу.

Той зимой, вернувшись в Александрию после своего путешествия вверх по Нилу, Адриан разработал свои планы. Новый город, Антиноополис, должен был стать роскошным памятником греческого градостроительства; но его центральный храм, в котором обожествленный Антиной "прислушивался к призывам тех, кто взывает к нему, и исцелял больных среди нуждающихся бедняков", должен был быть выполнен по египетскому проекту.51В новом году повсюду были разосланы гонцы, чтобы возвестить благую весть: что Антиной, воскресший из мертвых, вознесся на небеса. Через Египет они прошли, и в Грецию, и на свою родину Вифинию. Грек из Пропонтиды, любимец Цезаря, утонувший в Ниле, как Осирис, и воскресший к вечной жизни: Антиной был ярким многокультурным богом.

Но Адриан, как бы сильно он ни хотел посвятить себя исключительно памяти своей возлюбленной, по–прежнему нес ответственность за правление миром. Покинув Египет, страну, принесшую ему столько горя, он возобновил свои странствия. Из Александрии он отплыл в Сирию; из Сирии он направился по суше к берегам Эгейского моря. К зиме он вернулся в Афины. Там его ждали великие дела. Строительные леса были сняты с завершенного строительства храма Зевса Олимпийского, великая стена, окружавшая его, была завершена, а его передний двор был заставлен статуями. На его посвящении весной 132 года города со всего греческого мира пожертвовали по портрету императора; сам император пожертвовал змею, привезенную из Индии. Всегреческий собор, утвержденный официальным указом сената, был торжественно открыт на фоне пышных торжеств. Афины, наконец, были готовы занять свое место на троне, которое Цезарь так усердно готовил для нее.

Для самого Адриана это был момент не просто празднования, но и ужасающей торжественности. Объединение самых известных городов Греции в единый союз не было легким достижением. Дружба зародилась там, где раньше, на протяжении многих веков, была только взаимная ненависть. Греция, искалеченная и обескровленная, воскресла из мертвых. Вот почему, по мнению Адриана, Афины так щедро заслуживали дани других городов: во славу Афин они каждый год праздновали возможность воскресения, триумф жизни над смертью, совершая обряд более устрашающий, чем любой другой в мире. Прошло восемь с половиной лет с тех пор, как император был посвящен в мистерии в Элевсине; три с половиной года с тех пор, как он снова посетил их в обществе Антиноя. Теперь, собравшись в "самом блистательном городе афинян", панэллинцы сами вкусили "плод Мистерий".52 Это свидетельствовало о возможности искупления от прошлых страданий. В нем провозглашалось, что братство может возникнуть из братоубийства, мир - из войны, порядок - из хаоса.

Тем временем на небесах над всеми землями мира засияла звезда, означавшая вознесение Антиноя в ряды бессмертных. Даже когда Адриан председательствовал на церемонии открытия Панэллинского собора, он не забывал поощрять поклонение своей возлюбленной. В Афинах он учредил ежегодный фестиваль "Антинойя", на котором юноши на пороге зрелости должны были соревноваться за спортивные и художественные призы; в Элевсине, где он спонсировал аналогичную серию конкурсов, в святилище была установлена статуя, изображающая божественного Антиноя как божественного врача, исцеляющего сломленных и раненых. Со времени похорон Поппеи Сабины, почти семьдесят лет назад, ни один цезарь так публично не демонстрировал свое горе. Однако Адриан, обожествив грека, провинциала, который даже не был гражданином, проявил пренебрежение к традициям и приличиям римского народа, что могло бы заставить призадуматься даже Нерона. Никогда прежде Цезарь не пополнял ряды бессмертных смертным, который не был ни императором, ни членом императорской семьи. Когда Нерон оплакивал свою возлюбленную, он использовал Форум как сцену; но Адриан использовал мир. Вместо того чтобы получить санкцию сената на возведение Антиноя в чертоги богов, он даже не потрудился вернуться в столицу. Когда жители провинций Египта, Азии или Греции смотрели в лицо неестественно красивого молодого человека, который, по слухам, умер, чтобы Цезарь мог жить, они не видели в нем мощи и отдаленного величия Рима. Они увидели самих себя.

То, что культы, а также предметы роскоши востока могут в конечном счете развратить римский народ, вызывало ужас у моралистов в сенате с тех пор, как город впервые достиг величия. Вот почему во времена республики они относились к поклонению Исиде с таким суровым неодобрением. Опасность всегда заключалась в том, что в мире, где греки, египтяне и сирийцы могли беспорядочно смешиваться, могли смешаться и их суеверия. Самыми опасными из всех, конечно, были суеверия иудеев. Темная разновидность фанатизма, которую они взращивали и которая дважды на памяти живущих вдохновляла восстание против римского мира, показала себя тревожно склонной к мутациям. Тацит, чье презрение к ней было мрачным и глубоким, привел особенно вопиющий пример: секту, основанную иудеем по имени Христос, преступником, казненным Понтием Пилатом. Эти ‘христиане’, как их называли люди, уже ко временам Нерона зарекомендовали себя как заметное и зловещее присутствие в Риме. В этом, пожалуй, не было ничего удивительного. Редким был иностранный культ, который нельзя было обнаружить в городских трущобах. Столица, как заметил Тацит, была стоком, в который стекало "все чудовищное и деградировавшее".53

Однако вызывает тревогу тот факт, что христиан можно было встретить даже в отдаленных уголках империи. Путешествуя по Понту во время своего пребывания на посту губернатора, Плиний обнаружил, что они "заражают своим жалким суеверием не только города, но также деревни и поля".54 Христос, которого они считали божественным, был единственным богом, которого они признавали. Плиний приказал им принести жертвы Юпитеру и Цезарю, но они отказались. Святотатство этого было самоочевидным. Одно дело, когда иудеи – которые, в конце концов, были древним народом - вели себя подобным образом; но ни одна секта-выскочка не могла получить законного разрешения выставлять напоказ такое высокомерие и нечестие. Как только Плиний убедился, что представленные ему христиане упрямы в своих суевериях, он должным образом приказал предать их смерти. Когда Траяна попросили подтвердить справедливость этого решения, он так и сделал; как, в свое время, и Адриан. Само собой разумеется, что святотатство выходило за рамки дозволенного. Христиане, как и друиды, как и приверженцы любых суеверий, пропагандирующих практики и доктрины, вредные для морали, были оскорблением римского порядка. Ни один Цезарь не мог бы думать иначе.

Тем не менее, можно было также подумать, что агрессивное преследование любой части общества было непривлекательной политикой. Траян в письме Плинию предупреждал его не обращать внимания на анонимных осведомителей. "Это создает наихудший прецедент и совершенно не соответствует духу нашего времени".55 Кругозор Цезаря неизбежно был шире, чем у сенатора. Траян был в разгаре подготовки к вторжению в Парфию, когда Плиний написал ему о христианах, и у него не было желания потрясать такой регион, как Понт, путем уничтожения значительной части его населения. Адриан, который ответил на запрос губернатора, очень похожего на Плиния, во время своего путешествия по Британии, был в равной степени предупрежден об опасности разжигания гражданских беспорядков. Он знал, что у империи и без того хватало врагов за ее стенами. Хотя христиане, естественно, вызывали у него отвращение, он был не из тех людей, которые чувствовали бы большую угрозу из-за численности и разнообразия подвластных Риму народов. Конечно, у него не хватало терпения к шовинизму сенаторских традиционалистов. Вот почему он пренебрег попыткой получить их одобрение за свое обожествление Антиноя. То, что города и народы на огромной территории империи приветствовали нового бога с поразительной степенью энтузиазма, так что даже сам Адриан был удивлен, убедительно доказывало, что он был прав. Любовь провинциалов завоевали не вычурные и античные традиции Рима. Этого было недостаточно, чтобы внушить лояльность всему миру. Новая звезда, вспыхнувшая на небе, звезда, провозгласившая бессмертие Антиноя, провозгласила также новый порядок: порядок, в котором могли быть примирены многочисленные традиции, множественная лояльность, и вся империя объединилась в преданности своему лидеру, Цезарю.

Что, однако, можно сказать о традициях, о верности, с которыми невозможно примириться? В конце концов, существует множество способов читать небеса. "Звезда взойдет от Иакова, и скипетр взойдет от Израиля".56 Так было предсказано в Священных Писаниях иудеев. Звездой, как учили их ученые, был мессия; и теперь, некоторые из этих ученых осмеливались надеяться, звезда взошла.* Даже когда Адриан в Афинах учреждал празднества в честь Антиноя, от его легата в Элиа Капитолине примчались гонцы с ужасающими новостями. Иудеи в очередной раз подняли восстание. Оказалось, что в течение многих лет они накапливали оружие, готовили опорные пункты, рыли подземные убежища и туннели. Бандитизм, давно ставший эндемичным явлением в Иудее, перерос, почти незаметно для римлян, в полномасштабное восстание. Только после того, как они обнаружили, что их снабжение и коммуникации перерезаны, они осознали весь масштаб стоящего перед ними кризиса. Даже когда Адриан, вновь призванный на войну, отчаянно пытался собрать подкрепления, все римские позиции в Иудее оказались под угрозой краха. Десятилетия спустя в Риме все еще будут живо помнить, "сколько солдат было убито иудеями".57 Один из двух легионов, расквартированных за пределами Александрии, отправленный в зону боевых действий, понес такие тяжелые потери, что его пришлось отозвать.58 Тем временем в бесплодных землях к югу от Элии Капитолины разбойничий вождь по имени Симеон провозгласил себя князем возрожденного иудейского царства. На его монетах были отчеканены звучные лозунги: ‘За свободу Израиля", ‘За искупление Израиля’. Бар-Кохба, Симеона прозвали Сыном Звезды.

Для греков, народа, которого Адриан почитал так, как ни один иностранный народ никогда прежде не удостаивался чести цезаря, сам император казался князем мира, лидером, чей высший гений заключался в поддержке общественных благ, реставрации древностей, открытии фестивалей. "Он никогда добровольно не шел на войну".59 Тем не менее Адриан, чья муштра в легионах послужит для будущих поколений образцом того, как лучше всего привести армию в форму, был человеком с мрачным аппетитом доводить своих солдат до предела. Ему не потребовалось много времени, чтобы понять правильную стратегию борьбы с Бар Кохбой. Римские войска, противостоявшие партизанской тактике повстанцев, были слишком громоздкими, слишком мускулистыми. Очевидно, что ситуация требовала более гибкого подхода. Адриан послал за своим самым способным военачальником, бывшим консулом по имени Юлий Север, чей опыт борьбы с повстанцами был отточен во время его правления самой варварской провинцией Рима - Британией. Северус, переведенный из далекого океана, быстро расправился с повстанцами. Его силы, разделенные на мобильные ударные группы, рассыпались веером по иудейским бесплодным землям, выкуривая гнездо за гнездом людей Бар Кохбы. Отсрочки не было предложено. Пощады не последовало.

Позже иудейские ученые заявят, что резня была такой, что лошади чуть не утонули в крови, а великая стена размером восемнадцать на восемнадцать миль была воздвигнута Адрианом полностью из трупов. Преувеличенные или нет, эти истории говорили о разрушениях в масштабах, способных ужаснуть даже римских наблюдателей. "Почти вся Иудея превратилась в пустыню".60 Те иудеи, которым удалось избежать смерти или порабощения, бежали в Галилею. Здесь, поскольку галилеяне не присоединились к восстанию, беженцы смогли избежать мести, обрушившейся на Иудею. В последующие десятилетия иудейским общинам удалось бы построить для себя новую жизнь в регионе, обрести новое чувство идентичности, новое понимание своих Священных Писаний и целей своего бога. Однако от их первоначальной родины не сохранилось даже названия. То, что когда-то было Иудеей, по указу императора стало провинцией Сирия Палестина. Тем временем в городе, некогда называвшемся Иерусалимом, на самом месте разрушенного храма была воздвигнута гигантская статуя Адриана, закованного в доспехи и победоносного, восседающего на коне, скачущего так, словно хотел растоптать все до последней памяти о том, какой изначально была Элия Капитолина.