Утонувший юноша был возлюбленным Адриана. Его звали Антиной. Император, узнав о том, что случилось с его фаворитом, был вне себя от горя. "Он плакал как женщина".33 Такое экстравагантное проявление эмоций считалось недостойным мужчины; но это не означало, что сам по себе поиск наложницы считался скандалом. Совсем наоборот. В конце концов, у мужчин, включая императоров, были потребности, и от них ожидали, что они удовлетворят их, будь то проститутка или рабыня, женщина или мальчик. Большинство граждан, глядя на Антиноя, только позавидовали бы удаче императора. "Такой красоты никто прежде не видел".34 С этим согласились все. Запрет Домициана на евнухов, поддержанный как Нервой, так и самим Адрианом, нисколько не уменьшил широко распространенную страсть к деликатесам. Если уж на то пошло, то, действительно, сократив предложение, это сделало конкуренцию в элитных кругах за мальчиков ослепительной красоты только более острой. Антиной не был рабом, но и гражданином тоже, и поэтому, по суровым стандартам римского права и морали, он считался честной добычей. Он был родом из Клавдиополя, маленького городка в Вифинии, известного своими сырами и немногим другим.* Он был не только красив, но и умен. "Сердце у него было мудрое, – писал Адриан, восхваляя своего возлюбленного, – разум взрослого мужчины".35 Даже Сабина, чьи отношения с мужем долгое время были трудными, находила Антиноя достаточно умиротворяющим, чтобы согласиться сопровождать его, когда Адриан отправился в свое путешествие по восточному Средиземноморью. Император, плывя вверх по Нилу, сделал это в сопровождении своей жены и наложницы.

Для римлянина, свободного гражданина, подчинение домогательствам другого человека, даже цезаря, было бы причиной вечного позора. За Вителлием, которого, как говорили, в детстве использовал престарелый Тиберий, навсегда закрепилось прозвище ‘Сфинктер’. Еще более шокирующими - потому что более правдоподобными – были слухи о том, что Муциану, союзнику Веспасиана в завоевании мира, нравилось, когда с ним обращались в постели как с женщиной. "По крайней мере", - так однажды пробормотал Веспасиан после того, как Муциан был с ним особенно груб, - "Я мужчина".36 Репутация, запятнанная позором таких разговоров, конечно, не могла надеяться на то, что ее можно будет отмыть дочиста. И все же, хотя римляне презирали мужчин, активно соглашавшихся на проникновение, как худших из извращенцев, они понимали, что такая точка зрения не обязательно универсальна. "В Греции, - отмечали они, - принято хвалить молодого человека за то, что у него было много любовниц".37 Осознание этого воспитывало в нем чувство морального превосходства и возбуждения. Фигура подростка, который был не просто красив, но и искрометно греческим, завладела эротическим воображением римлян. Плейбои, порнографы, поэты - все были в восторге от фантазии. Вот почему деликатесам так часто давали греческие названия. То, что Антиной был не рабом, а свободнорожденным вифинянином - уроженцем той самой земли, в которой Гилас, изысканный паж Геракла, встретил свою гибель в воде, – только усиливало его очарование. Адриан, взяв такую любовницу, просто делал то, за что ухватились бы многие чистокровные римляне. Он жил своей мечтой.

Однако собственные мечты Адриана были особенно сложными и насыщенными. Антиной предлагал нечто большее, чем просто красивое лицо. Он предлагал любовь – и, более того, любовь явно греческого толка. Это послужило смешению эротического с поэтическим: Антиной предстал в роли Гиласа, а Адриан - в роли Геркулеса. То, что в Риме могло показаться совершенно обычными отношениями хозяина и его наложницы, в Греции носило совершенно иной характер. Когда император предстал перед взорами афинского народа в сопровождении свободнорожденного сына греческого мира, они восприняли это не как оскорбление, а как комплимент. Когда Цезарь прибыл в Александрию, присутствие рядом с ним Антиноя убедило жителей этого неспокойного города в том, что он уважает их традиции. У императора было много способов продемонстрировать свое превосходство, и не все они были римскими. Адриан положительно наслаждался возможностью познакомиться с философами и поэтами Александрии на их собственных условиях. Собрав ведущих ученых города, он задал им ряд вопросов, прежде чем с триумфом ответить на все сам. Затем, узнав, что в пустынях за Александрией бродит свирепый лев, он решил сыграть роль Геркулеса. Охота была приключением, которым мог бы гордиться даже самый знаменитый из истребителей львов. Поэты, которым Адриан рассказал точные детали экспедиции, позаботились о том, чтобы записать все это в песнях. Из глаз льва вырвался огонь, из хищных челюстей хлынули струи пены. Адриан и Антиной, объединившись в битве с чудовищем, продемонстрировали свое мастерство не только охотников, но и любовников. Точно так же, как Геракл стремился обучить Гиласа навыкам, необходимым герою, так и Адриан намеренно промахнулся мимо цели своим копьем, чтобы Антиной мог продемонстрировать свою доблесть; а затем, когда лев сбил коня Антиноя, спас жизнь своей возлюбленной, сразив чудовище одним мускулистым ударом. Сцена не просто греческая, но героическая, мифическая.

Однако мифологическое измерение даже для Адриана было потенциально опасным. Египет был древней землей, а Нил - таинственной рекой. Императорская свита, отправляясь в свой круиз, своими глазами видела, как его воды каждое позднее лето и осень поднимались и заливали иссушенную землю. Это наводнение позволило Египту стать мировой житницей, поскольку воды, отступая, оставляли после себя черную грязь удивительного плодородия. Не только египтяне были одержимы этим явлением. Так же поступали и греки. Еще до основания Александрии они были очарованы Нилом и изначальной мудростью египетских жрецов, которые давным-давно постигли истинную историю богов. Ко времени Адриана греческие ученые были так же хорошо знакомы с великим повествованием о том, как и почему разлился Нил, как и с историями о Троянской войне. Эта история стала казаться почти их собственной.

Когда-то, как гласил отчет, бог Осирис правил как фараон. Его сестра Исида правила как царица. Но затем их брат Тифон, который был жестоким, диким и красным, как пустыня, простиравшаяся по обе стороны Нила, обманул Осириса, замуровав его в гробу, утопив в великой реке и оставив его тело дрейфовать по морю. Всегда верная Исида обыскала весь мир в поисках трупа своего мужа и выкупила его; и когда Тифон, похитив тело, расчленил его и разбросал куски повсюду, она нашла все до последней недостающей части - все, что было, за исключением пениса, который сожрали нильские рыбы. "И вот Исида сделала его точной копией и наделила могущественной и ужасной силой".38 Осирис, возвращенный к жизни своей царицей, перешел в царство мертвых, чтобы править там вечно; но даже несмотря на то, что он больше не восседал на троне на земле, он продолжал служить человечеству как образец всего лучшего и наиболее справедливого. Таков был урок, преподанный разливом Нила, ибо его воды были не чем иным, как семенем Осириса, а земля залила своим потоком тело Исиды, его царицы.

Было много способов оценить правдивость этой истории. Для крестьян, которые в конце каждого октября, когда река начинала отступать, засевали чернозем, это было очевидно по ежегодному цветению их полей. Такие ученые, как секретарь Адриана, образованный вольноотпущенник по имени Флегон, могли бы предложить параллельную точку зрения. Подтверждая наблюдение Плиния Старшего о том, что "питье вод Нила повышает плодовитость",39 он привел в пример "женщину из Александрии, которая имела четыре беременности и родила двадцать детей".40 Однако не было необходимости жить в Египте или изучать его статистику рождаемости, чтобы ощутить всю мощь древней легенды. То, что Осирис был могущественнейшим из богов, а Исида - владычицей стихий, изначальной зачинательницей веков, высшей из божественных сил, было убеждением, которое стало общепринятым во всем греческом мире.

И даже в Риме. Конечно, не все в столице: жрецы Исиды с их бритыми головами и храмами, украшенными богами с головами животных, вряд ли могли не показаться многим римлянам крайне зловещими. В последние дни республики сенат даже проголосовал за свержение алтарей богини и снос ее храмов. Однако это подозрение в отношении ИГИЛ – хотя консерваторы все еще могли относиться к ней как к иностранке – исчезло. Спустя столетие после распада республики римлянин мог поклоняться ей и чувствовать, что она, в конце концов, не такая уж чужая. По восторженному мнению ее приверженцев, Исида была царицей не только Египта, но и всех земель. Римляне знали ее как Юнону, сицилийцы - как Прозерпину, киприоты - как Венеру. "Люди по всему земному шару – хотя они могут поклоняться мне любым способом и называть меня любым количеством имен – все признают меня святой, трансцендентной, уникальной".41 Богиню, способную на такую властную уверенность в себе, мог уважать даже Цезарь. Домициан, бежавший из Капитолия, когда его штурмовали сторонники Вителлия, сделал это под видом одного из ее священников; Веспасиан и Тит в ночь перед своим триумфом оставались в ее храме на Марсовом поле. Подобно рабыне, доставленной из какой-то далекой страны в столицу мира и там после долгой службы получившей свободу, царица Египта стала римлянкой.

Тем не менее, существовали определенные возможности, которые даже Рим не мог предоставить. Для такого неутомимо любопытного человека, как Адриан, возможность проплыть по водам Нила во время его полного разлива была непреодолимой. Все в его окружении, когда его флотилия поднималась вверх по реке, были бы внимательны к значению окружающего их зрелища: холмы превратились в острова, сам Нил - в море. Они бы прекрасно поняли, что это предвещало для безопасности империи: ведь неудавшееся наводнение означало гибель урожая, а испорченный урожай представлял опасность для Египта, Рима, Цезаря.42 Стабильность имперского правления по-прежнему зависела, как и всегда, от успешного снабжения римского народа зерном.

Однако не Аннона считалась царицей небес. Великая драма Исиды и ее любви к Осирису, проявившаяся в тех самых водах, по которым Адриан плыл в конце октября, открыла более глубокие истины. Это открыло тем, у кого были глаза, возможность увидеть глубочайшие тайны космоса: место, в котором закономерности смерти и жизни, ненависти и любви, угасания и воскрешения могли различить те, у кого хватило мудрости их распознать. Наступил судьбоносный день: 24 октября. Это был день, когда утонул Осирис, брошенный Тифоном в реку. В ту ночь, чтобы отметить это, по Нилу вышли маленькие лодки, освещенные фонарями. Из поселений, расположенных вдоль берегов, доносились звуки музыки и веселья. На барже Цезаря ученые мужчины и женщины размышляли о годовщине и о том, в чем могло бы заключаться ее истинное значение. Философия подсказала самый верный ответ. Ибо душа Осириса, как гласит легенда, бессмертна и нетленна; и хотя Тифон может неоднократно расчленять его тело и заставлять его исчезать, все же Исида всегда будет искать его по всему миру и собирать по кусочкам. Ибо то, что истинно и хорошо, всегда выше разрушения и перемен".43

Вскоре после годовщины смерти Осириса, в последнюю неделю октября, было обнаружено тело Антиноя.44 Слезы, пролитые Адрианом, были наименьшим скандалом. Вскоре начались лихорадочные размышления о том, как и почему мог погибнуть Антиной. По словам самого Адриана, все это было несчастным случаем: ‘Он упал в Нил’. Другие, однако, предлагали более зловещее объяснение: "Он был жертвой жертвоприношения".45 Мысль о том, что Цезарь, боящийся смерти, мог стремиться продлить свою собственную жизнь, принося в жертву подземному миру жизнь другого смертного, конечно, не была беспрецедентной. Светоний, с позором уволенный со службы Адриану и занятый тем, что вернулся в Рим, дописывая продолжения к своей биографии Августа, приводил в своей книге "Жизнь Нерона" особенно показательный пример. В небе появилась комета, "которая, как обычно считается, предвещает смерть великих правителей’. Нерон, проинформированный о том, "что для короля было обычной практикой противостоять подобному предзнаменованию, убивая какую-нибудь важную фигуру, тем самым переводя опасность с головы самого короля на голову кого-то другого высокопоставленного лица, решил, что прикажет казнить ведущих вельмож Рима".46 Антиной, по общему признанию, едва ли принадлежал к знатному сословию; но в остальном параллели наводили на размышления. Ибо в небе снова засияла новая звезда. Что это означало? Нил был идеальным местом для размышления над этим вопросом. Личный астролог Нерона когда-то плавал по его водам. Всадник по имени Бальбилл, погруженный в египетские знания, он служил префектом Египта. Сам Бальбилл, возможно, и был давно мертв, но его внучка – нет. Юлия Бальбилла, сестра Филопаппа, присутствовала на Ниле вместе с Адрианом. Скорбя о недавней смерти своего брата, она сопровождала императора в качестве компаньонки Сабины. Здесь, возможно, для тех, кто намеревался раскрыть заговор, было достаточно зацепок.

Однако были и другие возможности. Возможно, Антиной, сознавая, что вступает во взрослую жизнь, и слишком болезненно осознавая презрение, с которым обычно относились к волосатому катамиту, утопился. Возможно, Адриан, человек, обычно обладавший железным самоконтролем, но способный время от времени на вспышки ярости, набросился на него в приступе убийственной ярости. Возможно, Сабина, завидуя власти Антиноя над ее мужем, избавилась от него. Возможно, это сделал какой-то видный деятель из свиты Адриана, столь же подозрительный к фавориту императора, как предыдущее поколение относилось с подозрением к Азиатику, фавориту Вителлия.47 Возможно, правде было суждено никогда не открыться. Одно, однако, было несомненно: титанический масштаб горя Адриана. Какова бы ни была причина смерти Антиноя, в последующие дни и недели он выглядел сломленным ею.