К концу 128 года, когда Адриан вернулся в свой любимый город, строительство храма Зевса Олимпийского – Олимпиона - близилось к завершению. Также обретали форму его планы не только в отношении Афин, но и во всем греческом мире. Ранее в том же году, стоя на пыльном плацу в Ламбезисе, Адриан осматривал оборонительные сооружения империи и испытывал мужество тех, кто стоял на их страже. Теперь, прибыв в Афины, он по-прежнему трудился над поддержанием порядка в мире. Те, кто хорошо его знал, давно оценили это. ‘Обратите внимание на глубокий мир, который обеспечил нам Цезарь’. Так изумлялся Эпиктет. "Здесь нет войн и сражений, нет бандитов и пиратов, в результате чего мы можем путешествовать, как нам заблагорассудится, и плавать с востока на запад".26 У философа была долгая память. Он был достаточно взрослым, чтобы помнить год четырех императоров и быть благодарным за то, что мир больше не топчут соперничающие военачальники. Рожденный рабом и инвалид с раннего возраста, Эпиктет не питал иллюзий относительно того, насколько жестокой может быть жизнь. Ценность, которую он придавал Pax Romana, не была ни принятием желаемого за действительное, ни подхалимажем. Это было взвешенное суждение человека, которого многие считали мудрейшим в мире.

Однако Эпиктет говорил не только как самый выдающийся интеллектуал в мире, но и как грек. Он знал – точно так же, как знал Арриан, записавший его слова, – что история Греции до прихода Рима была непрерывным конфликтом. Города, которые сейчас извлекают выгоду из Pax Romana, когда-то, еще во времена своей свободы, вечно вырывали друг у друга куски. Означало ли это, таким образом, что завоевание Римом было для блага самих греков? Неудивительно, что многие уклонялись от признания этого. Даже когда Дион сетовал на неспособность греческих городов жить в гармонии друг с другом, он воспринимал внимание римских правителей как нечто такое, чего следовало опасаться. Обращаясь к жителям Никомедии, чье соперничество с никейцами было печально известно, он призвал их осознать, насколько разрушительными были их ссоры и насколько унизительными. Чтобы оценить это по достоинству, им достаточно было обратиться к истории. Афиняне в эпоху своего золотого расцвета выставляли напоказ свое превосходство, распространяли свой вес повсюду, оставляли другие города в своей тени. Тем самым они возбудили зависть к единственной державе в Греции, которая могла сравниться с Афинами по величию: грозному воинственному государству Спарта. В конечном итоге между двумя городами началась война. Последствия были разрушительными для обоих – и для всех греков. Это было то, что в конечном итоге привело к их завоеванию Римом. "Однако, по крайней мере, когда Афины и Спарта сражались, на карту была поставлена подлинная империя, а не просто какое-то тщеславное тщеславие".27 Дион, призывая Никомедию и Никею зарыть топор войны, сделал это, исходя из предположения, что для них это самый надежный способ сохранить свое взаимное достоинство. Только живя в гармонии, они смогли бы избежать более навязчивых проявлений римского владычества. Такое послание, исходящее от бессильного интеллектуала, было тем, к которому жители Никомедии не считали себя особенно обязанными прислушиваться. Теперь, спустя поколение, самые известные города Греции просыпались с аналогичным призывом. Идея о том, что все они могут быть объединены в единую конфедерацию – Панэллиньон, – больше не была фантазией философов. Такова была политика самого Цезаря.

Хотя Афины были в центре особого внимания Адриана, этот город был не единственным, на который у него были планы. В 128 году, как и четырьмя годами ранее, он направился в южную Грецию. Его пункт назначения: Спарта. Город, который в древние времена был доминирующей державой на юге Греции, существовал, как и Афины, как призрак собственного величия. Для римлян спартанцы служили воплощением virtus: мужественности. В эпоху своего расцвета, когда Спарта бросила вызов Афинам за власть над Грецией, образование в городе, как известно, было очень требовательным. Мальчиков держали в казармах, регулярно пороли и приучали никогда не показывать боли; девочек учили бороться. Стремление Спарты к военному совершенству рассматривалось римскими моралистами как традиция, столь же достойная восхищения, как и все, что можно было найти в Афинах. Конечно, это была правда, что у спартанцев, народа, который не воевал три столетия, больше не было причин создавать расу героев, но это не охладило пыл их римских поклонников. Давление на жителей города с требованием следовать примеру своих предков становилось все более непреодолимым. Так получилось, что древние способы ведения дел были стерты с лица земли. "Борцовские площадки и демонстрация силы возобновили свою популярность среди молодежи; казармы были восстановлены; Спарта снова стала самой собой".28 Нерон, всегда бывший шоуменом, привозил девушек из Спарты, чтобы они устраивали показательные выступления по борьбе для развлечения римского народа. Туристы, которые могли бы позволить себе поездку в сам город, пришли бы в восторг от зрелища того, как мальчиков избивают плетьми до состояния окровавленного месива, при этом они ни разу не издали ни звука. Те, кто питает особый интерес к истории, могут присоединиться к спартанцам в их казармах и отведать их печально известную отвратительную пищу.

Адриану эти проявления "спартанской самодисциплины и тренировок"29 казались совершенно аутентичными, как если бы они происходили из нерушимой традиции. Знаки благосклонности, которыми он украсил город, были знаковыми и соответствовали прошлому города как военного гегемона. Он подарил Спарте различные земли, включая два острова, и предоставил ей право – до сих пор исключительное для Рима – поставлять пшеницу из Египта. Его самый выдающийся гражданин, двоюродный брат Филопаппа, был удостоен командования легионом. Точно так же, как афинянам под покровительством Адриана было возвращено их древнее достоинство, так и спартанцам было возвращено их прежнее. Два самых знаменитых города Греции, соперничество которых когда-то было столь пагубным, теперь, под благосклонным правлением Рима, объединились в дружбе. С Афинами и Спартой во главе Панэллинский союз быстро обретал форму. Когда Адриан весной 129 года отбыл из Греции в Азию, все были в полном ожидании, что он скоро вернется. Хотя Олимпейон все еще был покрыт строительными лесами, строительство великого храма не заняло бы много времени. Он должен был служить не просто подарком Цезаря своему любимому городу, но и памятником его многочисленным трудам во имя мира: штаб-квартирой Панэллинского союза.

"Ни один правитель не сделал большего во славу Зевса и для счастья своих подданных".30 Чем лучше греки были знакомы со своей собственной историей, тем более примечательной фигурой казался Адриан. Панэллинская организация стремилась излечить не только древнее соперничество между Афинами и Спартой. Были также шрамы, оставленные собственным народом Адриана: римлянами. Их завоевание Греции было жестоким. Множество людей было обращено в рабство. Грабежи были массовыми. Самым разрушительным из всех было разрушение целого города. Коринф, расположенный рядом с узким перешейком, соединяющим северную и южную Грецию, славился своим богатством, промышленностью, утонченностью, храмами, философами, шлюхами. Ни одного из них не было достаточно, чтобы спасти его. В 146 году до н.э. римский полководец сравнял город с землей. Столетие спустя, когда Юлий Цезарь вновь основал Коринф как колонию, он служил штаб-квартирой губернатора провинции: остров римлян среди моря греков. Все поселенцы были выходцами из Италии; они говорили на латыни; они жили в городе, спроектированном в подражание Риму. Коринф, столица, которая когда-то прославляла Грецию, стал символом противоположного: греческой прострации, греческого унижения. Однако теперь, при правлении Адриана, казалось, что даже эта самая глубокая из ран может быть исцелена. "Колонисты, присланные из Рима":31 таким образом, с момента основания колонии греки называли коринфян. Но как долго еще будет действовать это различие? Граница между туземцами и колонистами, между греками и римлянами становилась все более неопределенной. Это размывание, казалось, было санкционировано самим Цезарем. Конечно, наряду с Афинами, Спартой, Аргосом, Родосом и Фессалониками, Коринф тоже фигурировал в списке Панэллин.

Конечно, за пределами греческого мира было много других городов, много других земель. Им по определению не могло быть разрешено присоединиться к Панэллинскому союзу. Греки были самобытным народом, и планы Адриана в отношении них зависели от того, будет ли он относиться к ним как к таковым. Тем не менее, возможно, можно было черпать вдохновение в замечательном цветении, одновременно римском и греческом, возникшем на пепелище первоначального Коринфа. В конце концов, поджоги знаменитых городов легионами были не просто древней историей. Весной 130 года Адриан прибыл в провинцию, которая, насколько помнят живые, была свидетелем полного уничтожения своей столицы - Иудеи. Руины Иерусалима оставались базой X Fretensis, а эмблема в виде дикого вепря все еще стояла на страже того, что когда-то было самым священным городом иудеев. Второй легион, первоначально набранный Траяном и переведенный со службы в Парфии после смерти императора, занимал базу в Галилее. Продолжающееся присутствие двух легионов в провинции более десяти лет спустя после подавления восстания, омрачившего первые месяцы пребывания Адриана у власти, свидетельствовало о непрекращающемся подспудном волнении. У иудеев было мало причин отождествлять себя с Римом.

Тем не менее, императору, который исправил катастрофу восточной войны Траяна, построил стену через дикие земли Британии и преуспел в объединении греков в единое братство, задача установления мира в Иудее не казалась непреодолимой. В Сирии, когда император совершал жертвоприношение на вершине горы за пределами Антиохии, удар молнии испепелил его приношение: неопровержимое доказательство того, что его усилия по упорядочиванию мира пользовались божественной благосклонностью. У Адриана не было причин сомневаться, когда он ехал к тому, что когда-то было столицей Иудеи, что его намерения относительно разрушенного города будут столь же плодотворными, как и все другие его планы. Точно так же, как он принес мир Британии, Африке и Сирии, теперь он принесет мир Иудее. Не только Иерусалим, но и вся провинция должны были быть поставлены на новую и более стабильную основу.

На то, что визит Адриана сулил великолепные вещи, надеялись и многие иудеи. Глядя на его послужной список, сравнивая его с предшественниками, они все еще могли считать его "превосходным человеком, чье понимание охватывает все".32 В Афинах Адриан проявил свое уважение к древнему величию города и спонсировал его восстановление; почему же тогда ему не поступить так же в Иерусалиме? С момента разрушения Храма прошло шесть десятилетий, шесть десятилетий, в течение которых иудеи не могли совершать ритуалы, предписанные их Священными Писаниями. Почерневшие обломки усеивали скалу, где когда-то находилось Святое Святых, святилище Всевышнего Бога, место обитания на земле Самого Божественного Присутствия. Как долго, спрашивали себя иудеи со смешанным чувством тоски и ожидания, Всемогущий сможет терпеть такое осквернение? Однажды, в древние времена, после штурма Иерусалима царем Вавилона, иностранный император - перс по имени Кир - разрешил восстановить Храм. Иудейское писание упоминает его как христа: мессию. Может быть, теперь, когда римский император прибыл в Иудею, второй мессия направляется в Иерусалим? Конечно, как только Цезарь доберется до Храмовой горы и увидит там запустение, он прикажет расчистить завалы, убрать святилище Прозерпины, воздвигнутое Квайетом, и, наконец, восстановить Дом Божий?

Но иудеев ждало разочарование. Адриан не был заинтересован в том, чтобы играть второго Кира. Именно Коринф, эта колония, основанная на руинах древнего и знаменитого города, дала ему более наглядный пример из истории: свидетельство того, как он укрепил римскую власть над народом, изначально чуждым и обиженным, но затем, в долгосрочной перспективе, примирившимся со своим подчинением. Адриан, прибыв в лагерь X Фретенсиса, действительно – как иудеи и надеялись на это – приказал расчистить завалы на месте Иерусалима; но не потому, что он намеревался восстановить их столицу. Вместо этого он приказал построить совершенно новый город – колонию. Как и в случае с аналогичными фондами по всей империи, он должен был быть полностью римским: по языку, планировке, богам. На большой скале, где когда-то стояло святилище иудейского бога, Адриан приказал построить храм Юпитеру. Название, которое он дал своему новому городу – Colonia Aelia Capitolina, – свидетельствовало как о его предках, Элиях, так и о холме в далеком Риме, где стоял величайший храм Юпитера. Иудеи, народ непокорный, показали себя недостойными того, чтобы им вернули их столицу. Тогда для всех заинтересованных сторон будет лучше, если само название Иерусалима будет предано забвению. Таков, по мнению Адриана, был самый надежный способ гарантировать прочный мир.

И вот, приведя дела Иудеи в порядок к собственному удовлетворению, император и его свита продолжили свой путь по дороге, которая вела в Египет.

Пантеон

Конец октября, 130 годнашей эры. Тело молодого человека, которому еще не исполнилось двадцати, было найдено плавающим в Ниле. Вытащенный из реки, протащенный по илу, оставленному отступающими паводковыми водами, труп был вынесен на сушу. Было ясно, что утопленник был фигурой поразительно необычной. Его тело было в спортивном тонусе. Его пропорции были идеальны. Его лицо обладало захватывающей дух, почти сверхъестественной красотой. Кто он был? Очевидно, иностранец. Однако участок Нила, в котором он утонул, вряд ли можно было назвать пристанищем гламурных иностранцев. Александрия лежала далеко на севере. Несмотря на то, что здесь был древний храм, украшенный приземистыми колоннами и резьбой с изображением забытого фараона, возвышающийся над водным потоком, здание не занимало видного места в списке туристических достопримечательностей Египта. Рядом с ним не было ничего, кроме неряшливой деревушки. И все же сюда, в это безвестное деревенское местечко, прибыл сам Цезарь - Цезарь, правивший Египтом как фараон, одновременно царь и живой бог. Его баржа вместе с огромной флотилией других судов стояла пришвартованной на отмели у храма. Очевидно, что молодой человек, найденный в Ниле, мог принадлежать только к его группе. И это подтвердилось.