Конечно, требовать одобрения изменений на примере Августа было не просто антикварной эксцентричностью. Радикализм, по мнению римлян, был зловещим по самой своей природе. Фраза novae res – новые предприятия – была удобным сокращением для обозначения всего, что разрушает устоявшийся порядок. Вот почему сам Август, даже когда он строил монархию, настаивал на том, что восстанавливает республику. Перед Адрианом стояла задача вернуть империи стабильность после катастрофического вторжения Траяна в Месопотамию, и у него не было иного выбора, кроме как демонстрировать свою преданность первому принцепсу. Однако на самом деле он проводил политику, которая была явно его собственной. Задача, стоявшая перед Адрианом, была двоякой. Во-первых, ему нужно было создать образ самого себя как наследника военной доблести Траяна, как императора как на деле, так и во имя, одновременно разрушая многое из того, что пытался сделать его предшественник. Однако это, в свою очередь, побудило его принять гораздо более фундаментальную программу реформ. Если, как пришел к убеждению Адриан, походы за естественные пределы римского владычества угрожали крахом всей структуре империи, то из этого следовало, что почтенная мечта о безграничном владычестве, которое могло бы подлинно охватить весь мир, была фантазией. Такой вывод для столичных моралистов, естественно, был анафемой; но Адриан, проведший большую часть своей жизни в пределах римского владычества, смог принять его именно потому, что его кругозор был таким обширным. Это, конечно, неизбежно предъявляло требования. Адриан не надеялся провести радикальную перестройку военного аппарата Рима из самой столицы. Только путешествуя по рекам, горам и пустыням, которые очерчивали границы империи, он мог надеяться провести такую политику. К счастью, Адриан любил путешествовать. "Его страсть к путешествиям была так велика, что стоило ему прочитать о каком-нибудь отдаленном регионе, как его охватывало страстное желание узнать о нем побольше из первых рук".7 Итак, через три года после своего прибытия в столицу в качестве императора он отправился в путешествие по римскому миру.

По дороге на север из Рима в Галлию императора сопровождали ведущие члены его двора. С ним была Сабина, его жена. Светоний также представлял императорский секретариат. В конце концов, администрация мира никогда не брала отпуск. Переписку все еще нужно было вести, независимо от того, находился ли Цезарь на Палатине или на открытой дороге. Однако главной заботой Адриана были не гражданские дела. Первоначальной целью его путешествия был Рейн. Прибыв в Могонтиакум, совершив поездку по Таунусу, перезимовав "среди германских снегов",8 он муштровал легионы так, как будто назревала великая война с варварами. Бородатый и с непокрытой головой, он считал своим долгом подавать легионерам личный пример. Если бы предстояло совершить двадцатимильный марш-бросок в полном вооружении, он бы совершил его. Если бы можно было есть основные пайки, он бы их съел. Если бы можно было выпить крепкого вина, он бы выпил его.

И все же, несмотря на то, что Адриан пренебрегал застегиванием своего плаща застежками, украшенными драгоценными камнями, или ношением вычурно украшенного меча, он никогда никому не позволял забывать, что его ранг был рангом главнокомандующего, наследника благороднейших традиций римского оружия. Вот почему за спиной у него был отряд преторианцев во главе с префектом Септицием и тысяча батавских всадников. Именно поэтому, хотя он и следил за тем, чтобы знать имя каждого солдата, он был неумолим в исправлении даже малейшего намека на нарушение дисциплины. Никто не должен был говорить, что, когда он отдавал приказ о том, чтобы границы римского владычества в Германии были обозначены сплошным частоколом, сделанным из массивных дубовых столбов и перекладин, он позволял своим людям проявлять мягкость. Как раз наоборот. Превосходная солдатская дисциплина вкупе с ошеломляющими размерами частокола, который они возводили, свидетельствовали как римлянам, так и варварам, что мастерство легионов было таким же грозным, как и прежде: смертоносным, непреодолимым, устрашающим. Однако самое настоящее проявление презрения, которое Адриан мог проявить по отношению к германцам, заключалось не в том, чтобы начать против них карательные экспедиции, а в том, чтобы полностью отгородиться от них. В конце концов, какое дело хозяину раскинувшегося сада, что за его стенами, сидя на корточках в грязи и почесывая свои язвы, могут лежать нищие, завидующие фонтанам, фруктовым деревьям, цветочным клумбам, доступ к которым им закрыт?

"Если Адриан обучал своих солдат так, как будто конфликт был неизбежен, то это потому, что он стремился не к войне, а к миру".9 Во время его путешествия по Рейну мало кто чувствовал, что это способствует его дискредитации. В конце концов, Германия на протяжении многих десятилетий находилась в стабильном состоянии. За океаном, напротив, все было по-другому. Весной 122 года Адриан отплыл в провинцию, которая, казалось, определенно требовала внимания воинственного и всепобеждающего цезаря. Британию в последние дни правления Траяна сотрясали восстания. Легионы, расквартированные в провинции, понесли тяжелые потери. Лишь с трудом удалось восстановить порядок. Однако даже после нескольких лет военных действий господство Рима на океане оставалось ограниченным. Северные районы Британии, завоеванные Агриколой и покинутые Домицианом, все еще были потеряны для варварства. Если бы Траян отправился на остров, как сейчас это делает Адриан, он никогда бы не допустил подобной ситуации. Он бы предпринял кампанию по отвоеванию и вернул весь остров под власть Рима. Все его поклонники верили в это - и Адриан знал, что они верят в это. Задача о том, как наилучшим образом ограничить римскую власть и "отделить варваров от римлян",10 была, таким образом, гораздо более сложной для решения в Британии, чем в Германии. Риск для Адриана заключался в том, что он мог поставить под угрозу весь свой проект стабилизации империи: что, упустив шанс подражать Траяну, он мог выставить себя в глазах римского народа новым Домицианом.

Агриппа, стоявший лагерем под горой Граупий, отправил флот взглянуть на далекую Туле. Адриан, объезжая самые северные пределы римской державы, осмотрел линию, по которой должна была пройти огромная каменная стена, цепляющаяся за скалы, ощетинившаяся фортами, протянувшаяся от побережья к побережью. Предприятие императора было таким же выражением самоуверенности, как и предприятие губернатора. Исследовать границы мира - это одно, но отвергать их как недостойные завоевания - это еще более властное проявление уверенности в себе. Когда Адриан приносил жертву Океану у реки Тайн, он делал это не как несчастный проситель, отчаянно пытающийся укрепить свое положение. Как раз наоборот. Император привез с собой в Британию значительное подкрепление: около пятидесяти тысяч человек, десятая часть всех его вооруженных сил, теперь были расквартированы в провинции. Стремление разместить гарнизоны в пределах острова, заслуживших покорения, и построить стену, полностью выполненную из камня, чтобы обозначить его границы, только подчеркивало бесполезность этих бесплодных территорий, оставшихся непокоренными. Вторгнуться в земли варваров, победить их в битве, принести им преимущества правления римского народа - вот, само собой разумеется, поступки, достойные цезаря. Но запереть их, оставить наедине с их собственной дикостью, показать им стенами и частоколами их неуместность: это тоже был образ действий, который мог бы способствовать славе императора. Судьба Рима заключалась не в том, чтобы, как долгое время утверждалось, править пределами мира; скорее, он должен был править пределами тех земель, которые заслуживали его господства.

Через шесть лет после того, как Адриан, стоя на берегах Тайна, наметил свои планы строительства великой стены, он прибыл в Африку. Нога ни одного императора никогда раньше не ступала сюда - даже Августа. Светоний, прилежный в своих исследованиях, отметил, что она стоит рядом с Сардинией как одна из двух провинций, которые первый принцепс не посетил, хотя самого Светония, путешествовавшего с Адрианом через Галлию, Германию и Британию, больше не было в императорском свите. Срок его полномочий в секретариате подошел к скандальному концу после того, как он и Септиций, его покровитель, были обвинены в непристойном поведении в присутствии Сабины. Адриан, человек чувствительный ко всякому пренебрежению, не одобрял нарушений приличий. Главное - дисциплина. Как в Германии и Британии, так и в Африке: таково было послание, которое император приехал привить. Во всей провинции был всего один легион, но это только делало его обязанности более важными. Ламбезис, его база, не был привлекательным местом назначения. Расположенный в месте, едва ли более гостеприимном, чем северные дебри Британии, – где летом было невыносимо жарко, а зимой леденяще холодно, – он был завершен лишь наполовину. Это не отпугнуло Адриана. Прибыв в Ламбесис, он, как всегда, был с непокрытой головой. В полутора милях к западу от базы располагался плац; и здесь, понаблюдав за маневрами, Адриан произнес серию обращений. Раздавались похвалы, советы и время от времени предостережения. Подразделения, специализирующиеся на возведении стен из камня и прокладке рвов в твердом гравии, были отмечены особой похвалой. Всадник, искусно владеющий дротиком, легионер, искусно владеющий киркой: таковы были люди, которые не дали миру развалиться на части. Именно для того, чтобы выразить свое уважение к ним и их силе духа, Адриан отправился в Ламбесис. Его целью было не повести их в бой, а укрепить в них ответственность как хранителей римского мира. "Солдаты, я приветствую ваш дух!"11

Тем временем за оливковыми рощами, простиравшимися на сотню миль к югу от Ламбесиса, за горным хребтом и за кустарником, отмечавшим начало бесконечной пустыни, тянулась стена, сложенная из сырцовых кирпичей, со сторожевыми башнями и вспомогательным гарнизоном. На южных окраинах мира, как и на северных, границы цивилизации были отмечены аппаратом римской власти. За ними не лежало ничего, за ними было все, ради чего стоило жить.

Что, в конце концов, такое сад без стены?

Слава, Которой была Греция

Однажды, во время срока изгнания, назначенного ему Домицианом, Дион Прусийский скитался по дикой местности южной Греции. Над Олимпией, святилищем Зевса, где Нерон участвовал в гонках на своей колеснице и получил первый приз, философ обнаружил, что безнадежно заблудился. Пробираясь сквозь непроходимый лес, он увидел на вершине холма "дубовую рощу, похожую на священную".12 И действительно, как только Дио вскарабкался наверх, чтобы осмотреть его, он обнаружил святилище, вырубленное из необработанного камня. С него свисали шкуры различных животных, а также несколько дубинок и посохов. Рядом сидела крестьянка, седовласая, но все еще сильная и красивая, несмотря на свои преклонные годы. Святилище, сообщила она Диону, было посвящено Гераклу. Она призналась, что сама была благословлена богами даром пророчества. Она пристально посмотрела на Дио. Его изгнание, сказала она ему, не будет длиться вечно. Ему было суждено еще раз пообщаться с высокими и могущественными людьми. "Ибо настанет день, когда ты встретишься с человеком столь могущественным, что земли и народы без числа будут подвластны его власти".13

Конечно же, со временем Дион действительно встретился с таким человеком. Стоя перед Траяном, он рассказал анекдот. Это, возможно, было почти рассчитано на то, чтобы понравиться римской аудитории. Редко сенатор был настолько упрям, чтобы не лелеять мысль о том, что где-то в рощах вековых деревьев или на склонах гор все еще можно наткнуться на чудо. В ландшафтах, измеренных геодезистами и разделенных на огромные поместья, даже самый искушенный плутократ мог бы хранить напоминания о более примитивной, но населенной богами эпохе. Плиний, находясь за пределами Комума, заметил, как во время сбора урожая огромные толпы людей стекались к древнему храму Цереры, стоявшему в его поместье. Он был очень тронут этим зрелищем поклонения богине. Однако его беспокоило то, что храм был сырым и тесным, а собравшимся там людям "не хватало укрытия от дождя и солнца".14 Соответственно, в духе благочестия и патернализма он заказал ремонт. Пусть храм будет отделан мрамором для колонн и полов, распорядился он, деревянную статую богини заменят статуей, вырезанной из камня, и построят портик, обеспечивающий укрытие. Плиний стремился к тому, чтобы его арендаторы пользовались лучшим из обоих миров: местом поклонения, все еще освященным своей древностью и сельской обстановкой, но получившим великолепную модернизацию в соответствии с самыми последними достижениями архитектурной моды.

Дион, обращаясь с речью к Траяну, намеревался провернуть аналогичный трюк. Хотя старуха и отдавала мифологией ушедшей эпохи, вскоре в разговоре с философом выяснилось, что она поразительно хорошо знакома с течениями той эпохи. Когда она говорила о Геркулесе, божественном герое, которому было посвящено это грубо высеченное святилище, она, возможно, почти описывала Цезаря. "Он был не просто царем Греции, но повелителем всех земель от восхода до заката солнца".15 И все же Геракл, каким бы богоподобным и славным он ни был, не мог править миром без руководства. Сначала ему нужно было указать путь к истинной мудрости. Его отец, Зевс – имя, под которым греки знали Юпитера, – должным образом позаботился о том, чтобы это произошло. Геркулесу, которого привели к горе с двумя вершинами, было приказано взбираться на каждую вершину по очереди. На одном из них он обнаружил восседающую на троне женщину со злобно нахмуренным лицом, окруженную свитой слуг: Жестокость, Беззаконие и Дерзость. Ее называли Тиранией, но мало кто из тех, кто слышал, как Дион описывал ее, не смог бы распознать в ней что–то от Домициана. Тем временем на другой вершине сидела женщина, такая же сияющая и прекрасная, какой ее сестра была уродливой и неприступной. Королевская особа - так звали эту королеву; а имена ее фрейлин были Гражданский порядок, Закон и Мир. Из этих троих самой красивой была Мирр: "потому что она была чрезвычайно красива, изысканно одета и с самой очаровательной улыбкой".16 Все это старая крестьянка рассказала Диону; а Дион, в свою очередь, рассказал об этом Цезарю.