Для императора– чей отец сыграл такую ключевую роль в кампании Веспасиана, это оскорбление было личным. Хотя Нерва стремился облегчить бремя поборов, возложенных на иудеев, Траян, подобно Домициану, предпочитал держать разграбление Иерусалима и унижение иудейского бога полностью на виду у римского народа. Однако теперь, когда он приступил к завоеванию Месопотамии, это стало очевидным как неразумная политика. Задолго до этого, еще во времена Калигулы, губернатор Сирии посоветовал не оскорблять иудеев без необходимости. "Ибо, в отличие от других народов, - предупреждал он, - они не ограничены пределами какого-то одного региона, но распространились по всему лицу земли, так что их можно встретить на каждом континенте и на каждом острове".1 Он мог бы добавить также в каждой империи, поскольку в Вавилонии на протяжении веков жили иудеи, подданные Парфянской монархии. Теперь, когда Траян прибыл в Месопотамию, они присоединились к своим соотечественникам в восстании против легионов. Император в ходе своих операций по борьбе с повстанцами обращался с ними с особой жестокостью. Его самый жестокий военачальник, мавританский принц по имени Луций Квайетус, получил указание "изгнать их из провинции".2 Квиет, чья служба в Дакии уже привела к тому, что он был повышен с ранга командующего вспомогательными войсками до сенатора, не нуждался во втором приглашении. Резня, которую он учинил иудеям Вавилона летом 116 года, была чем-то ужасным. Траян, безусловно, был глубоко впечатлен. Той зимой, когда он составлял свои планы на предстоящий сезон военных действий, он даровал вождю варваров статус консула и даровал ему ошеломляющее повышение. Луций Квиетус был назначен губернатором Иудеи.

Однако с приходом весны Цезарь не вернулся в свое собственное седло. Несмотря на то, что мятежи охватили весь римский мир, от Вавилонии до Бригантии, империя столкнулась с дополнительным кризисом. Траян, полупарализованный и убежденный, что его отравили, решил, что у него нет другого выбора, кроме как выздоравливать в Риме. Однако всего через несколько дней после отъезда из Антиохии его состояние резко ухудшилось. Его корабль зашел в Селинус, малоизвестный и убогий порт на южном побережье Анатолии. Здесь, в начале августа, Оптимус Принцепс испустил свой последний вздох. В отличие от Нервы, он не дал ясно понять, кто станет его преемником. Тем временем в Сирии, где Траян назначил Адриана командующим восточным фронтом, произошли драматические события. 9 августа было обнародовано письмо к жителям Антиохии. Оно было написано – как утверждал Адриан – самим принцепсом Оптимусом и провозглашало его полное принятие императором. Две ночи спустя новорожденному сыну Траяна приснилось, что с небес спустилась огненная стрела и дважды ударила его в шею, но не испугала и не причинила вреда. Затем, на следующее утро, пришло известие, что Оптимальный принцепс мертв. Адриан немедленно сообщил об этом своим легионам. Они с энтузиазмом приветствовали его как императора. В империи появился новый Цезарь. Но многие, как в Риме, так и в других местах, сузили глаза при виде такой стремительной цепочки событий. Адриан, как шептались его враги, вел нечестную игру. Он и его сторонники из окружения Траяна вложили слова в уста умирающего, подкупили его вольноотпущенников, подделали его переписку. Адриан не был законным императором. Он устроил государственный переворот.

Подобные разговоры в разгар чрезвычайной ситуации, с которой столкнулся Рим, были крайне опасны. Спор о престолонаследии, иудейский мятеж, волнения на Дунае - вот именно те обстоятельства, которые почти полвека назад привели к катастрофе года четырех императоров. Однако, даже когда его соперники устраивали против него заговор, Адриан мог привести множество доказательств своей легитимности. Он был ближайшим из ныне живущих родственников Траяна по мужской линии. Его жена Сабина приходилась внучатой племянницей покойному императору. На пальце у него было то самое бриллиантовое кольцо, которое Нерва незадолго до своей смерти подарил Траяну. Притязания Адриана на правление миром, однако, зависели не только от его семейных связей. Вся его карьера была подготовкой к этой роли. Как и Траян, он извлек выгоду из необычайно долгого ученичества в легионах. Он служил как на Рейне, так и на Дунае, отличился при завоевании Дакии, умирающий император доверил ему командование в парфянской войне. Он был физически крепок, всегда ходил с непокрытой головой, независимо от жары или холода, и никогда не требовал от своих людей того, чего не требовал от себя. Будучи приверженцем дисциплины, он одновременно пользовался обожанием в легионах. Как и сам Траян, он по праву был императором.

И все же Адриан, несмотря на годы военной службы, никогда не был простым солдатом. Больше, чем любой другой цезарь со времен Тиберия, он считался интеллектуалом. Еще мальчиком его увлеченность философией была так велика, что он получил прозвище Graeculus – маленький грек. Страсть к этому никогда не покидала его. Действительно, до степени, которую его сверстники находили слегка подозрительной, Адриан интересовался всем: от музыки до геометрии, от древностей до архитектуры, от поэзии до функционирования налоговой системы. Неудивительно, что многим его современникам было трудно понять его. То, что он был Цезарем, не похожим ни на кого другого, было видно по его подбородку. Новый император, в отличие от своих гладко выбритых предшественников, носил бороду. Это придавало ему вид простого солдата, легионера, служащего на какой-то базе, далекой от элитных кругов Рима, – или, возможно, это был вид грека? Двусмысленность была естественной для нового императора. Адриан для тех, кто его изучал, казался не чем иным, как парадоксом.

"Поочередно суровый и приветливый, суровый и игривый, нерешительный и своевольный, подлый и щедрый, лживый и прямолинейный, безжалостный и милосердствующий, он был человеком, характер которого невозможно было определить".3 Безусловно, в первые дни своего правления, когда он стремился овладеть своим опасным наследством, способность Адриана совершать неожиданные поступки сослужила ему отличную службу. Быстро, тонко, безжалостно шумиха против него в здании сената утихла. Самому императору, который все еще находился в Сирии, не было необходимости оставлять какие-либо отпечатки пальцев на месте происшествия. Траян недавно назначил бывшего опекуна Адриана, уроженца Италики по имени Ацилий Аттиан, командующим преторианцами; и как только Аттиан вернулся из Селина в Рим, он сыграл Муциана в роли Адриана Веспасиана. Городской префект был отстранен от должности; два особо выдающихся сенатора были отправлены в ссылку; а четверо мужчин консульского ранга были приговорены к смертной казни по обвинению в государственной измене. Короче говоря, чистка, которой Домициан мог бы гордиться.

Заметным среди его жертв был Луций Квайетус. Его устранение послужило двойной цели. Во-первых, это продемонстрировало легатам по всей империи, что Адриан не потерпит никаких негодяев в своей командной структуре. Во-вторых, это дало понять иудеям в самой Иудее, что существует возможность сближения с Римом. Именно пряник, а не кнут оказался наиболее эффективным средством побудить их сложить оружие. Некоторые зашли так далеко, что приветствовали нового императора как освободителя. Возможно, они осмеливались надеяться, что он даст разрешение на восстановление Иерусалима. Квайетус во время своего короткого пребывания на посту губернатора установил святилище Прозерпины на почерневшей скале, где когда–то стоял Храм, - но сделал он это как легат Траяна. Адриан, в отличие от своего приемного отца или Флавиев, не был лично заинтересован в том, чтобы Иерусалим оставался в руинах. Что же тогда могло помешать ему дать разрешение на восстановление Храма? Почему бы аромату жертвоприношения снова не подняться над Иерусалимом? Кто же был новым кесарем, осмеливались задаваться вопросом некоторые иудеи, если не любимец Самого Святого и искупитель Его Избранного народа?

У Адриана, однако, были другие приоритеты. Учитывая, что Армения и Месопотамия превратились в трясину, большая часть восточного Средиземноморья охвачена пламенем, а Балканам снова угрожают варвары из-за Дуная, ставки едва ли могли быть выше. Вся инфраструктура римского владычества оказалась под угрозой краха. Адриан, применив безжалостный взгляд патологоанатома к тканям и сухожилиям империи, без колебаний поставил свой диагноз. Траян, каким бы лучшим из императоров он ни был, слишком далеко продвинулся за естественные пределы римского правления. Нагрузка на ресурсы империи была слишком велика. Инсульт перенес не только Траян. Так поступил и сам Рим. Тогда лечение, каким бы жестоким оно ни было, назначалось само собой. Через несколько дней после прихода к власти Адриан приказал прекратить все завоевания Траяна в Армении и Месопотамии. Силы, которые уже были брошены на подавление иудейского восстания, были усилены. Теперь, наконец, полный убийственный профессионализм легионов мог быть применен к повстанцам. Резня была ужасной. К тому времени, когда порядок был окончательно восстановлен, иудейское население Киренаики и Кипра было фактически уничтожено, а в Александрии превратилось в призрачную тень.

Тем временем, когда осень сменилась зимой, сам Адриан направлялся к берегам Пропонтиды. Здесь, на полпути между восточным театром военных действий и Балканами, он провел свою первую зиму в качестве цезаря. К весне он прибыл на Дунай. Необходимость в его присутствии была настоятельной. Как и в случае с Арменией и Месопотамией, потребовалась серьезная операция. Адриан без колебаний выполнил ее. Большие участки территории к западу от Дакии, лишь недавно захваченные Оптимусом Принцепсом, были заброшены. Знаменитый каменный мост, спроектированный Аполлодором, был снесен, чтобы воспрепятствовать потенциальным вторжениям. Многим наблюдателям это показалось настолько шокирующим предательством наследия Траяна, что ходили слухи о том, что Адриан планировал эвакуацию самой Дакии, и лишь с трудом его удалось разубедить. Широкое распространение этой истории было обусловлено тем, насколько непопулярной была политика сокращения расходов. Отказ его преемника от завоеваний Траяна привел к тому, что они вспыхнули в памяти римского народа еще более ярко, чем это было бы в противном случае.

Сам Адриан, проницательный и чуткий к общественному мнению, прекрасно понимал это. Когда, наконец, почти через год после смерти своего приемного отца он впервые въехал в Рим в качестве цезаря, он старался ступать с кошачьей осторожностью. Такт и цинизм в органичном сочетании характеризовали каждую его политику. Он противопоставлял своевольную раздачу взяток массам – пожертвований, перевода долгов - в манере, демонстративно напоминающей поведение частного лица. Выступая перед сенатом, он торжественно отверг всякую ответственность за смерть четырех сенаторов, очищенных Аттианом; затем, уволив своего старого опекуна из преторианцев, он хладнокровно возвел его в ранг консула. Пожалуй, самым впечатляющим проявлением способности Адриана смотреть в лицо двум сторонам одновременно стало празднование побед его предшественника в Парфии. Это, конечно, всегда могло поставить его в неловкое положение; но Адриан, вместо того чтобы пытаться приоткрыть завесу над этим делом, настоял на том, чтобы мертвому Траяну был присужден триумф. Статую к настоящему времени обожествленного Оптимуса Принцепса погрузили на колесницу и повезли по улицам Рима. Его прах, который со скорбной церемонией был доставлен из Селина, был похоронен под большой колонной на его форуме. Мунера были организованы в честь его побед в Месопотамии: "Парфянские игры’. Что касается роли Адриана в уходе из завоеванных Траяном провинций и прекращении предположительно победоносной войны, то об этом не упоминалось.

Среди римской элиты было много скептиков, усталых, разочарованных, которые презирали возможность быть обманутыми этим. Тацит, который осмеливался надеяться, что завоевательные войны Траяна, напоминающие героические дни республики, могут ознаменовать возвращение Риму здоровья и силы, не нашел причин для оптимизма в характере нового цезаря. Зеркало, которое прошлое отражало в настоящем, было мрачным. Для исследователя образованности и темперамента Тацита не составило труда выявить зловещую параллель с Адрианом в ряду его предшественников. Тиберий, наследник Августа, прошел строгую военную школу и обладал огромными интеллектуальными способностями, но был угрюмым, подозрительным, его невозможно было понять. Его приход к власти привел к ряду темных преступлений. Четыре сенатора были приговорены к смертной казни по обвинению в государственной измене. Между тем, несмотря на все боевые почести, завоеванные Тиберием в качестве легата Августа, став сам принцепсом, он отказался санкционировать наступление римского оружия. Безусловно, он руководил эпохой мира – но бесплодной, застойной, лишенной всякой славы и запятнанной кровью. Рим, некогда город свободных людей, превратился в деспотию. Империя погрузилась в летаргический сон. Исконные добродетели его граждан, те самые качества, которые помогли им завоевать мир, были утрачены из-за упадка и коррупции. Именно это позволило Тиберию править как тирану, а после него Калигуле, Нерону и Домициану. Кто же тогда мог сказать, что новый Цезарь окажется каким-то иным? Тацит не осмеливался ставить этот вопрос открыто; но он осмелился, приступив к истории Тиберия и его преемников как раз в тот момент, когда Адриан пришел к власти. Конечно, у сената были веские основания относиться к своему новому хозяину с подозрением – а также скрывать свои подозрения. Тацит, писавший о настроениях в Риме в первые дни правления Тиберия, хорошо понимал этот инстинкт. "Чем выше ранг человека, тем острее он ощущал необходимость скрывать то, что он думал".4

Между тем сам Адриан относился к своим критикам с не меньшим презрением, чем они к нему. Столь же сведущий в истории, как и во всем остальном, он не нуждался в том, чтобы полагаться на кислых и злобных сенаторов, которые толковали бы за него прошлое. Он сравнивал себя не с Тиберием, а с Августом. Вот почему, запечатывая свои послания, он делал это с помощью перстня-печатки, на котором была выгравирована голова первого принцепса. Вот почему, когда его главный секретарь, человек, ответственный за ведение его переписки, наткнулся на бронзовый портрет Августа в детстве, украшенный старинными надписями, чиновник позаботился о том, чтобы преподнести эту редкую и ценную находку самому императору. Светоний далеко продвинулся. Его взгляд на полезного покровителя оказался безошибочным. Хотя Плиний умер незадолго до вторжения в Парфию, его друг, человек "надежный, откровенный и заслуживающий доверия"5 по имени Гай Септиций Кларус, взял Светония под свое крыло, сделав его своим протеже. В 119 году, когда Септиций был назначен командующим преторианцами, пост, который недавно освободил Аттиан, положение Светония в центре имперского истеблишмента казалось обеспеченным. Осознав, что Адриан отождествляет себя с первым принцепсом, и в полной мере воспользовавшись свободным доступом, которым он пользовался к императорским архивам, он вступил в долгую жизнь Августа. Хотя, закончив биографию, он посвятил ее Септицию, покровителем, которому он действительно стремился угодить, был сам император. Портрет Августа, сделанный Светонием, имел несомненное сходство с Адрианом. "Он никогда не воевал с народом без справедливой и неотложной причины и не был человеком, жаждущим какого-либо расширения империи или собственной славы завоевателя".6 Это описание военачальника, аннексировавшего Египет, завершившего умиротворение Испании и неоднократно пытавшегося подчинить германцев, было, возможно, не таким точным, как могло бы быть; но как заявление о миссии Адриана оно послужило очень хорошо.