Для Траяна было важно – несмотря на то, что Дион мог обращаться к нему "царь", – чтобы он вел войны не как какой-нибудь царь-завоеватель, а как император, полководец, стоявший в длинной череде полководцев, восходящей к ранним и добродетельным дням республики. В 107 году, когда даже награбленного в Дакии оказалось недостаточно для полного титанического масштаба его планов по обновлению Рима, и он был вынужден обесценить валюту, которую Домициан с такой заботой и усилиями стремился поддерживать стабильной, он скрыл возникшее затруднение, открыто заявив о своей явно римской родословной. На некоторых его монетах были отчеканены портреты цезарей, заслуживших почести: самого Юлия Цезаря и Августа; Тиберия и Клавдия; Гальбы, Веспасиана, Тита и Нервы. Другие, однако, свидетельствовали о более отдаленных временах. Золото и серебро, выигранные у даков, превращенные в монеты, были украшены изображениями героев времен расцвета республики, старейших зданий Рима и богов, которые с самого основания города с особой заботой следили за судьбой римского народа. Траян, возможно, и одержал победы, сравнимые с завоеваниями Александра, и он мог стоять во главе империи, самой обширной в истории, но он определенно не был королем. Он правил как отец своего народа: как наследник всех мужчин и женщин, которые на протяжении веков делали Рим великим.

"Теперь, наконец, наш дух оживает".42 Тацит, написавший мемориал своему тестю в начале правления Траяна, приветствовал изгнание тени из здания сената. К 112 году, когда он отправился в провинцию Азия, чтобы служить ее губернатором, вся империя, казалось, сияла блеском золотого века. Почти полвека спустя после смерти Нерона стало очевидно, что скатывание Рима к гражданской войне в судьбоносный год правления четырех императоров было лишь временным спазмом. Мир, принесенный Августом миру, не был серьезно нарушен. Жилы, соединявшие рынок с рынком, город с городом, провинцию с провинцией, все еще держались. Повсюду, будь то в Неаполитанском заливе, или на Пропонтиде, или на всем огромном пространстве Средиземного моря, названного римлянами собственнически, но точно ’нашим собственным–, морские пути кишели судоходством. Никогда прежде мир не был так взаимосвязан. Новый порт Траяна рядом с Остией, огромный бетонный комплекс, где раньше были только грязь и тростник, разжег аппетиты столицы, и без того ненасытные, гарантируя, что не будет ни спроса, ни фантазии, которые нельзя было бы удовлетворить. Тем, кто созерцал величие Рима, казалось чудом, что "все, у кого были корабли в море, разбогатели благодаря его богатству".43

Столица была не единственной, кто извлекал выгоду из беспрецедентно обширного рынка, созданного римской властью. Транспортировка продуктов питания, сырья и предметов роскоши на огромные расстояния в невиданных ранее масштабах позволила процветать городам по всей империи. Некоторые – Александрия, Карфаген, Антиохия – разрослись до масштабов, которые показались бы немыслимыми предыдущим поколениям; но даже самое засиженное мухами поселение могло похвастаться библиотекой. Что примечательно в голоде, охватившем Прусу во времена юности Дио, так это не столько его серьезность, сколько то, что он вообще случился. Однако кукуруза была не единственным продуктом, который перевозили, продавали и потребляли. Сложная система законов, сеть агентов, судоходство, гавани, склады – все, что в течение предыдущего столетия позволяло Анноне даровать свои благословения римскому народу, – служило интересам бесчисленных торговцев. Помпейские скауры, поставщики лучшего гарума не только в Кампанию, но и на рынки даже Галлии, были не одиноки в том, что считали великое море своим озером. Торговцы, города, целые регионы - все могли позволить себе специализироваться. Казалось, что нет предела тому, что можно было отправить: "золото, серебро, драгоценные камни и жемчуг, тонкий лен, пурпур, шелк и багрянец, все виды душистого дерева, все изделия из слоновой кости, все изделия из дорогого дерева, бронза, железо и мрамор, корица, пряности, благовония, мирра, ладан, вино, масло, мука высшего сорта и пшеница, крупный рогатый скот и овцы, лошади и колесницы, а также рабы".44

Этот список товаров, перевозимых в Рим, составленный иудеем, проживающим в провинции Азия, не был рассчитан на лесть. Тем, кто ненавидел Рим и жаждал его падения, город казался чудовищным паразитом, распухшим от крови и золота. Такая точка зрения среди тех, кто презирал притязания Цезаря на правление миром, вряд ли была удивительной. Однако не только иудеи были способны косо смотреть на богатство той эпохи. На Тацита, назначенного Траяном губернатором Азии, была возложена ответственность за провинцию, которая с момента ее аннексии более двух столетий назад стала притчей во языцех среди римлян из-за впечатляющих феерий: ее поваров, руководств по сексу, статуй из золота. "Именно завоевание Азии, - записал дядя Плиния в своей энциклопедии, - впервые ввело роскошь в Италию".45 С тех пор пагубные последствия этого развития были постоянной темой римских моралистов. Тацит, выдающийся оратор, бывший консул, человек, посвятивший большую часть своей карьеры служению Риму, был не меньшим патриотом, чем тот, кто опасался, что само процветание империи может предвещать ее падение. Когда вскоре после убийства Домициана он написал хвалебную биографию Агриколы, он не мог не задаться вопросом, не причинил ли его тесть, каким бы образцовым губернатором он ни был, жителям провинций, находившихся под его руководством, больше вреда, чем пользы. Возможно, познакомив диких бриттов со всеми прелестями римской жизни – банями, изысканной кухней, шикарной архитектурой, – он только унизил их, точно так же, как были унижены сами римляне. “Ибо то, что бритты по своей наивности называли ”цивилизацией", на самом деле было признаком их порабощения".46

Плоды завоеваний для римского народа были многообразны: слава, власть, богатство. Но что, если бы плодами всего этого, в свою очередь, были рабство и упадок? Над этим вопросом Тацит на протяжении всей своей блестящей карьеры никогда не переставал размышлять. Как и Плиний, своим ранним продвижением он был обязан Домициану; как и Плиний, в результате он чувствовал себя запятнанным и скомпрометированным. Как получилось, что сенат потерял свое древнее приданое в виде свободы? Тацит, пытаясь разобраться в этом вопросе, никогда не переставал оглядываться назад, рассматривая возвышение Цезарей с самого начала. В отличие от Плиния, он не предполагал, что сенату когда-либо удастся восстановить свое достоинство. Тень автократии лежала слишком мрачно. Свобода была не чем иным, как лозунгом. Август, который утверждал, что вернул республике свободу, libertas, во всем, что он делал, руководствовался духом скрытой тирании. Веспасиан, который отчеканил libertas на своих монетах после установления монархии, вскоре стер ее. Тацит с пристальным вниманием изучал историю династии Августа и Флавиев и никогда не сомневался в том, что они представляли собой: революцию. Траян, чеканивший свои монеты, как это делал Веспасиан, с лозунгом libertas, не мог этого изменить. "Древний, нетронутый характер римского народа исчез".47

Или так оно и было? В первые годы правления Траяна Тацит смотрел на бескрайние просторы Германии, где не было ни одной из тех роскошей, которые так развратили и размягчили римский народ, и опасался худшего. В течение двух с лишним столетий немцы защищали свою свободу, несмотря на всю мощь легионов. Цезари, которые первоначально пытались подчинить их, отказались от этой попытки. Наступлению римского оружия были установлены ограничения. Победы, одержанные Домицианом, как кисло заметил Тацит, "были не более чем предлогами для празднования триумфов".48 Но при Траяне все изменилось. Завоевание Дакии продемонстрировало, что древнее качество воинской доблести Рима, в конце концов, не могло быть полностью утрачено. Возможно ли, что, наконец, при смелом и могущественном императоре Рим будет готов возобновить свою завоевательную карьеру и выполнить предназначение, предначертанное ему богами? Тацит в своей провинции был настороже к толчкам, которые могли бы быть незаметны для него, если бы он все еще находился в Риме. Он знал, что Адриана, двоюродного брата Траяна, отправили на восток. Он был предупрежден о назревающем кризисе престолонаследия в Армении, горном королевстве, которое Рим был согласен терпеть как независимое государство, но которое периодически – как во времена Корбулона – требовало вмешательства. Он ощущал, очень слабое, но безошибочное, сотрясение земли, когда легионы со всех концов восточных провинций подвергались жестоким учениям, форсированным маршам и созданию новых баз. Не требовалось такой проницательности, как у Тацита, чтобы понять, что это предвещало. Назревала война. Траян, который в течение пяти лет посвящал себя нуждам столицы, становился все более беспокойным. Однако, когда он в следующий раз покинет Рим, это будет не ради Дуная или Рейна. Пример Александра сиял перед ним. Где искать новых завоеваний, новой славы, если не на Востоке?

"Свобода германцев представляет большую угрозу, чем деспотизм Аршакидов".49 Поэтому Тацит, сравнивая два самых опасных народа на границах римского владычества, отверг династию, правившую парфянами. Только человек, более знакомый с Рейном, чем с Сирией, мог когда-либо выразить такое чувство. Аршакиды, подобно германским вождям, не стояли во главе простого племени и не прятались среди лесов и болот. Земли, находившиеся под властью парфян, были богатыми, легендарными и обширными. За Сирией, окруженные с обеих сторон двумя великими реками, Тигром и Евфратом, лежали Ассирия и Вавилония, земли, усеянные знаменитыми городами, которые были уже древними, когда родился Ромул. Эти царства греки называли Месопотамией: ‘земли между реками’. Здесь, среди унылых илистых равнин, стояла великая резиденция державы Аршакидов, Ктесифон; но родина парфян лежала еще дальше на восток, за могучей стеной гор на высокогорном плато Ирана. Это были земли, богатые дворцами и хранилищами сверкающих сокровищ, которые завоевал Александр: подвиг, который с тех пор служил клейму народов Месопотамии и Ирана как закоренелых женоненавистников. Таково, во всяком случае, было мнение греков. На протяжении многих веков они придерживались его. Даже будучи подданными Цезаря, они продолжали смотреть на парфян свысока, как на рабов и изнеженных.

Это предубеждение с готовностью разделяли римляне. Арсациды носили подводку для глаз, туфли на платформе и локоны в волосах. Их подданные, приближаясь к царскому присутствию, опускались на колени, как рабы, и прижимались лбами к полу. Их воины, вместо того чтобы стоять и сражаться, как это делали легионеры, как мужчины, вместо этого снова и снова разъезжали на быстро скачущих лошадях, пуская стрелы через плечо, когда умчались прочь. Тем более позорно, что парфяне дважды должны были разгромить римские силы вторжения. Первый, запущенный в последнее десятилетие существования свободной республики, был уничтожен недалеко от города под названием Карре. Красс, его командующий, потерял тридцать тысяч человек, семь орлов и собственную голову. Два десятилетия спустя, когда Марк Антоний предпринял вторую попытку покорить парфян, ему удалось пережить последовавшее за этим фиаско с головой на плечах, но он снова потерял тридцать тысяч человек. Август, предпочитая дипломатию войне, добился возвращения потерянных орлов Красса и заключения прочного мира - договора, который долгое время поддерживали цезари. Тем не менее, пятно Карре так и не было полностью стерто. Аршациды оставались неуклюжими и ненадежными соседями. В течение десятилетий, последовавших за самоубийством Нерона, они принимали у себя множество самозванцев, выдававших себя за покойного императора. Они упорно продолжали вмешиваться в дела Армении. Само существование их империи, владений едва ли менее обширных, чем те, которыми правил сам Цезарь, было постоянным упреком притязаниям римлян быть хозяевами мира. Все эти факторы, по мнению человека сурового и бесстрашного склада ума Траяна, должны были дать пищу для размышлений.

Слава, месть, устранение единственного настоящего геополитического соперника Рима - вот, как можно было подумать, достаточные причины для того, чтобы он задумался о войне с Парфией. Однако, возможно, на задворках его размышлений мелькала более фантастическая мотивация. Идти по стопам Александра неизбежно означало мечтать достичь, как это сделал Александр, краев земли. За пределами парфянской власти лежала земля, которая, по общему согласию, была самой удаленной от Рима и самой близкой к восходу солнца. Индия для римлян была воплощением экзотики. "Ни одна страна нигде не может соперничать с ней в чудесах".50 Так писал дядя Плиния, человек, чье увлечение далекими чудесами было безграничным. Однако его мнение не было для него оригинальным. Греческие ученые, которые после экспедиции Александра в Индию смогли сообщить о ней из первых рук и дать подробный портрет этой фантастической страны, ни у кого не оставили сомнений в том, что это действительно царство превосходных степеней. Там были угри, которые вырастали вдвое больше длины военного корабля, саранча размером с собаку, змеи, которые падали с деревьев и заглатывали быков целиком. Там были леса выше, чем любой смертный мог пустить стрелу. В конюшне каждого короля были боевые слоны. Дядя Плиния, несмотря на свое стремление описать весь земной шар, признал себя побежденным перед просторами Индии. "В нем живут бесчисленные народы и города".51 Несмотря на это, он упорно пытался перечислить его чудеса. Магнетическая гора рядом с Индом. Философы, принесшие себя в жертву заживо. Народом правили исключительно королевы. Эти сообщения были настолько необычны, что тем, кто их слышал, они могли показаться скорее выдумкой поэта, чем деталями, уместными в энциклопедии. Однако после великой победы Траяна над даками римский народ смог собственными глазами увидеть появление в столице послов из Индии. Это посольство, отправленное поздравить императора с его победами в Дакии, произвело сенсацию. Очевидно, что если гром величия Траяна разнесся так далеко, как Индия, то не было ничего, что лежало бы вне досягаемости римского оружия. Кто же тогда мог сказать, что Александр не будет превзойден?