У Плиния были особые основания верить в это. Двумя десятилетиями ранее, в 93 году, он выиграл свое первое дело в сенате, успешно предъявив обвинение коррумпированному губернатору Бетики. Победа, однако, оказалась пирровой. Обвинительный приговор губернатору положил начало нарастающей череде судебных и встречных преследований, одно из которых, к несчастью, привело к тому, что в него был втянут сам Домициан. Некоторые из самых выдающихся членов сената погибли во время пожара при сжигании книг. Сам Плиний не был замешан в этой кровавой бойне, но воспоминания об этом преследовали его, несмотря ни на что. "Когда мы только стали сенаторами, мы обнаружили, что запятнаны пороками эпохи, а затем в течение многих лет были одновременно зрителями и жертвами того же самого зла".32 Плиний, как Тацит и как многие другие представители его поколения, слишком болезненно осознавал позор, который такая коллективная пассивность навлекла на самый августейший и почтенный орган Рима. Восприимчивость к обвинению в коллаборационизме сделала его только более решительным теперь, когда тиран был свергнут и наступила более счастливая эпоха, добиться восстановления достоинства сената.

Между тем, однако, у Траяна были другие приоритеты. Запах коррупции, доносившийся через море из Вифинии, вызывал у императора гораздо большую тревогу, чем у Плиния. То, что интересы сената должны иметь приоритет над стабильностью отдаленной провинции, было перспективой, зависящей от определенной изолированности. Плиний, в какой-то степени необычный среди выдающихся людей своего времени, не имел большого личного опыта знакомства с внешними границами империи. Хотя в юности он служил в легионе в Сирии, в остальном вся его карьера прошла в Италии. Сенат, суды, салоны, где обсуждались самые последние произведения литературы, составляли его естественную среду обитания. Выступать на древней трибуне римских дел, оттачивать ораторское искусство, отточенное Цицероном, снабжать коллегу, подобного Тациту, материалом для истории или служить покровителем многообещающего молодого литератора, подобного Светонию, - таковы были занятия, по мнению Плиния, подобающие выдающемуся человеку. Возможно, он никогда не руководил финансами Бетики, не переправлялся через Дунай и не боролся с мошкарой Каледонии; но это не означало, что он был ограниченным. Совсем наоборот. Италия была самой богатой, процветающей, наиболее возделанной страной. Знать это так, как знал Плиний, было драгоценно.

Он, конечно, был знаком с Римом, но в Италии было нечто большее, чем Рим. Плиний понимал это так, как мог понять только человек с огромным портфелем недвижимости. Он принимал известных писателей на своей вилле на побережье, приглашая их в свою столовую с захватывающим видом на море и в свой бассейн с подогревом. Он ухаживал за своими поместьями в Умбрии, следил за урожаем, настаивал на том, чтобы его рабов не заковывали в цепи во время работы, помогал местным торговцам, когда урожай винограда был неурожайным. Он отправился в свой родной город, наслаждаясь тем, как великолепие его архитектуры дополняет естественную красоту окружающей обстановки, и подарил ему баснословно дорогую библиотеку. Короче говоря, он был человеком со вкусом и образованностью, с заботой о приличиях, что не обязательно мешало ему время от времени проявлять по отношению к подчиненным любезность и милосердие. И, возможно, именно поэтому, когда Траян размышлял о том, кого следует послать в Вифинию и Понт, чтобы разобраться с назревающим там хаосом и вернуть провинции стабильность, ему следовало остановиться на Плинии.

"Эти греки в своих маленьких городках – как же они любят гимназии!"33 Шутка императора, изложенная в письме, отправленном срочным курьером в Вифинию, была из тех, которые, как он знал, вызовут кривую улыбку на губах человека, назначенного туда его личным легатом. Плиний, путешествуя по своей провинции, не был застрахован от чувства возбуждения. Обогнув самый южный мыс Греции, он восторженно перешел на греческий; посетив древний город Эфес на Эгейском побережье Азии, он увидел там памятники, настолько свежие и великолепные, что они не опозорили бы ни один город в Италии. Вифиния и Понт, напротив, не принесли ничего, кроме разочарования. Плиний считал свою провинцию самим определением провинциальности. Даже города, благословленные своей природой или украшенные впечатляющей архитектурой, склоняются к убожеству. В Клавдиополе, маленьком городке на главной военной дороге, знаменитом своим сыром, местные жители так разозлили застройку, спонсируемую Траяном, что Плиний в отчаянии написал императору, предупреждая его, что весь комплекс, возможно, придется сровнять с землей и начать новый с нуля. В Аместрисе, одном из самых красивых городов Понта, центральная улица была изуродована по всей длине открытой канализационной трубой, "отвратительным бельмом на глазу, издающим ужасающее зловоние".34 Плиний, сморщив нос, позаботился о том, чтобы было выделено достаточно средств для перекрытия стока; но это был жест великодушия, который одновременно, и совершенно очевидно, был знаком упрека. Дион, даже когда он обращался к Траяну с просьбой даровать благосклонность Прусе и стремился перестроить свой родной город в соответствии с самой изысканной модой, жил в страхе перед именно таким римским презрением. “Знаки отличия, которыми вы так дорожите, – однажды предупредил он жителей Никомедии, – вызывают презрение у любого образованного человека, и особенно в Риме, где над ними смеются, они известны - унизительно - как ”греческие недостатки"!"35 Прибытие в Прусу такого полномочного представителя, как Плиний, человека образцового и устрашающего вкуса, лично назначенного на эту должность Цезарем и не побоявшегося продемонстрировать свой столичный вид и грацию, было для Диона кошмаром.

Но шутка была и над Плинием. Улыбался ли Траян, назначая своего легата в Вифинию, при мысли о том, что человек, столь привыкший к великолепию Италии, путешествует из захолустья в захолустье, требуя отчета от непокорных советов, исследуя канализацию? Плинию дали это поручение в расчете на то, что он хорошо справится с работой – и он справился. Там, где можно было обнаружить недобросовестное управление, он стремился найти его. ‘Как, черт возьми, им удалось потратить столько денег на то, чтобы все испортить? Траян пришел в ярость, когда Плиний сообщил ему, что жителям Никомедии удалось построить подряд два дорогостоящих акведука, ни один из которых не работал, и они готовились построить третий. Тем не менее, даже когда губернатор изучал мошеннические счета, вынюхивал фальшивые заявления о расходах и гонялся за украденной мебелью, он с болью осознавал, как много еще предстоит сделать. Никто ни в Вифинии, ни в Понте не думал оказывать Плинию вооруженное сопротивление; но и не все были ему покорно подчинены. Как губернатор, он имел право вторгаться в самые темные закоулки любого города, который он мог бы выбрать для расследования; но ему не хватало ресурсов, чтобы сделать это во всеобъемлющем масштабе. Он знал, и различные советы в его провинции знали, что он знал, что осуществление римской власти никогда не могло зависеть только от римской власти. Без поддержки ведущих провинциалов все его функционирование развалилось бы на куски. Когда Дион предупреждал жителей Никеи или Никомедии не ссориться и не бунтовать на случай, если они привлекут внимание губернатора, он признавал бессилие Рима так же, как и возможность: ибо это означало, насколько простым делом для города было держать имперские власти в неведении. Мощь Рима была ослепительной, устрашающей, ужасающей; но в то же время она была порождением дыма и зеркал.

Когда Плиний прибыл в Прусу, он не оказал ни городу, ни его самому знаменитому сыну никакой особой милости. ‘Я изучаю государственные расходы, доходы и непогашенные долги государства", - писал он Траяну. "Чем больше я изучаю отчеты, тем более необходимым кажется такое расследование".36 То, что Пруса должна была стать первой остановкой Плиния в его служебном туре, было данью международной известности Диона; и свидетельством того, насколько сложными стали юридические споры там, что даже новый губернатор, несмотря на весь свой опыт в юридических вопросах, изо всех сил пытался разобраться в этом. Сначала он заседал на суде по этому делу в Прусе, затем в Никее; затем написал Траяну за советом. Ответ был кратким и по существу. Предположение о том, что Дио мог совершить государственную измену, было отвергнуто сразу же; так же как и вероятность того, что он мог скрыть или сфабриковать свои отчеты. Око Цезаря, которое подобно мощному лучу света вечно охватывало и сканировало просторы земного шара, проникло в суть дела, которое в течение многих лет ставило в тупик как греков, так и римлян. Признание этого не было причиной для стыда ни для Диона, ни для Плиния. Глубокие различия между двумя мужчинами - что одного судили, а другой был судьей, что один думал только о Прусе, а другой лелеял Италию, что один отождествлял себя со славой и традициями греческой культуры, а другой - с достоинством римского сената – благодаря Цезарю были успешно устранены. В Вифинии, как и повсюду в греческом мире, правитель мог презирать провинциала, а провинциал мог презирать правителя; но оба могли найти в рулевом империи уверенность в том, что она придерживается твердого курса. "Приносить величайшее благо наибольшему числу людей":37 так Дион, обращаясь к Траяну, определил задачу истинно богоподобного правителя. Хотя Цезарь был родом из Вифинии, греческая и римская элиты могли одинаково купаться в тепле его взгляда и быть благодарными за это. Вот мера его величия: этот правитель и управляемые в равной степени могли признать его Оптимальным принцепсом, лучшим из императоров, и почувствовать, что мир един.

Путешествие в Индию

Дион, несмотря на благосклонность Нервы и Траяна, никогда особо не интересовался городом своих покровителей. Такое безразличие не обязательно было характерно для греческих ученых. За годы, последовавшие за восхождением Рима к величию, многие много писали о своей новой хозяйке. Они проанализировали ее телосложение; проследили ход ее истории; написали биографии ее ведущих людей. Дио считал внимание к такой эфемерности ниже своего достоинства. Будучи философом, он стремился проследить закономерности и сформулировать истины, выходящие за рамки таких обыденных деталей, как то, как на самом деле могло функционировать римское государство. Обращаясь к Траяну, советуя ему, как лучше управлять страной, Дион ни словом не упомянул ни о сенаторах, ни о всадниках, ни о вольноотпущенниках. "То, что лучше всего позволяет королю поддерживать процветание своих земель, - это не столько его богатство, или его армии, или любое другое проявление его силы, сколько верность его друзей".38 Это был принцип, который философы в те времена, когда у греков еще были свои короли, считали само собой разумеющимся. Вместо того чтобы анализировать, может ли такой рецепт быть применим к совершенно иному функционированию римской монархии, Дион просто предположил, что это так. Правитель, торжественно наставлял он Траяна, настолько мудр, насколько мудрейший человек прислушивается к его словам.

Относительно того, кто мог быть самым мудрым человеком из круга знакомых Цезаря, Дион был слишком скромен, чтобы сказать. Тем не менее, его слушателям было бы трудно не уловить его намек. Неоднократно в своих обращениях к Траяну Дион сравнивал императора с самым знаменитым завоевателем в истории. Почти полвека спустя после того, как Александр Македонский проложил кометный след из Греции в Индию, Он оставался архетипом военного гения. "Как всем известно, - сказал Дион Траяну, - он был самым честолюбивым из людей, одержимым самой неистощимой любовью к славе".39 Ни в Персии, ни в Индии, ни где-либо еще в мире не было никого, кого Александр боялся. Слава о нем разнеслась не только среди греков и варваров, но и среди птиц небесных и горных зверей. В Риме некоторые из самых знаменитых людей в истории города были уволены по его примеру. Помпей, даже челка которого была вдохновлена прической великого завоевателя, никогда не переставал подражать ему; Юлий Цезарь, прежде чем начать свою собственную завоевательную карьеру, стоял перед статуей Александра и плакал горячими слезами зависти.

Поэтому вряд ли стоит удивляться, что Траян, который искренне восхищался достижениями Цезаря в умиротворении Галлии, также проявил определенное восхищение человеком, который заставил его плакать. Дио, упоминая имя Александра в своих выступлениях, играл с этим со знанием дела. Но он также делал нечто большее. В детстве Александр учился у Аристотеля, ни больше ни меньше. Неоднократно на протяжении своей завоевательной карьеры он искал общества философов. Философы, в свою очередь, неоднократно направляли его, уговаривали и упрекали. Вот пример, из которого мог бы извлечь урок любой великий правитель. Даже когда Дион давал указания Траяну о том, как лучше всего править миром, он также осмелился напомнить императору, что амбиции ради амбиций недостойны мудрого правителя. Истинная победа, которую обязан был совершить любой король, была не над варварами, а над самим собой. Иначе, как сказал Александру один известный своей язвительностью философ, цитируемый Дионом, истинной славы быть не могло. "Нет, даже если бы вы переплыли океан и завоевали континент, более обширный, чем Азия".40

Траян, слушая это, ничуть не обиделся. Отчасти это отражало деликатность, с которой Дио постарался изложить свои аргументы. Александр был упрямым, эгоистичным и молодым, тогда как Траян, конечно, не обладал ни тем, ни другим. Этот момент действительно был настолько очевиден, что Дио даже не потрудился его озвучить. Была, однако, еще одна причина, по которой римляне вряд ли удивились бы критике Александра: они были предрасположены согласиться с ней. То, что Помпей и Цезарь, два великих военачальника умирающей республики, восхищались королем, известным своим тщеславием и честолюбием, только подтвердило у многих римлян подозрение к великому завоевателю, глубоко укоренившееся в их прошлом. В Риме рассказывали историю о том, что Александр, судивший захваченного пирата, потребовал объяснить, что заставило этого человека плавать по морям, грабя и терроризируя невинных. "То же самое, - ответил пират, - что побуждает вас грабить весь мир".41