Таким образом, провинциальные власти не только разрешали, но и положительно поощряли честолюбие в Прусе: стремление самого города стать более знаменитым, более красивым, более уважаемым, чем его соседи; стремление его ведущих людей отодвинуть своих соперников в тень и завоевать славу, которая эхом отдавалась бы в веках. Сама Пруса была не единственной ареной, на которой наиболее способные из ее граждан могли стремиться сделать себе имя. Пренебрежительное отношение римлян к греческим достиженцам свидетельствовало об огромном размахе их успеха. При Траяне самые знаменитые династы Анатолии – внук короля, свергнутого Веспасианом, ведущие аристократы соответственно Галатии и Киликии – были удостоены величайшей чести из даров Цезаря: консульства. Никто из жителей Вифинии, правда, не мог сказать так много; но амбициозный аристократ, достигший совершеннолетия в Никомедии или Никее, планирующий дальнейший путь своей карьеры, мог знать, что консульство не было невыполнимой мечтой. Вершина римских достижений была в пределах его досягаемости. Он мог осмелиться мечтать.

Служба в сенате, конечно, всегда была перспективой только для абсолютных сливок вифинского общества. Однако для тех, кто не принадлежал к знати, но все еще стремился завоевать общественное мнение в более широком мире, существовали другие варианты. "Вифиния", как отмечал ученый из соседнего региона Понт еще во времена Августа, "произвела на свет множество людей, отличающихся своей ученостью":21 философов и врачей, ораторов и математиков. Прошло столетие, и именно человек из Прусы стал самым известным примером этой традиции. Дион Хрисостом – "Золотоязычный" - был интеллектуалом, воплотившим в себе все стереотипы римлян о греках. Философ, историк, политический аналитик и литературный критик, одинаково непринужденно дававший советы императорам по искусству правления королем и произносивший шутливые восхваления попугаям или мошкам, его ораторское искусство действовало гипнотически – даже когда его слушатели не совсем понимали, о чем он говорит. "Я действительно не понимаю тебя, - как говорили, однажды сказал ему Траян, - но я люблю тебя, как самого себя".22

Благосклонность этого ордена, оказанная человеку не особенно выдающейся родословной, из не особенно выдающегося города, в не особенно выдающемся уголке мира, была должным отражением возможностей, которые могли, с благословения фортуны, открыться в Риме перед красноречивыми и блестящими людьми. Несмотря на то, что Траян был грубоватым, деловитым солдатом, он ценил Диона как советника, которого император, стремящийся править мудро, должен был иметь при себе, и, как говорили, даже предложил философу прокатиться на его триумфальной колеснице. Однако Дион, человек, который легко мог бы обеспечить себе безбедную пенсию в Риме и был завсегдатаем самых богатых и утонченных городских центров греческого мира, любил только одно место как дом. "Да, – признал он, – Пруса, может быть, и не самый большой из городов, и, возможно, не самый старый, но его рейтинг выше, чем у многих других, что подтвердят даже посторонние, так что его граждане, соревнуясь с мужчинами из других городов, занимают не последнее, не третье и даже не второе место".23 Космополитом Дио мог быть, но он был никем иным, как патриотом.

Однако, если его карьера продемонстрировала возможности, открытые для людей, надеющихся улучшить себя и свои родные города, то она также продемонстрировала опасности амбиций. Повсюду валялись потенциальные ловушки для слонов. Особенно это касалось такого человека, как Дио, чей статус в Прусе был не так стабилен, как ему хотелось бы. Несмотря на то, что его мать была дочерью римского гражданина, женщиной из одной из ведущих семей города, его отец пользовался куда более сомнительной репутацией: ростовщик, спекулянт недвижимостью, мошенник. Дио, болезненно чувствительный к этому, сделал все возможное, чтобы отождествить себя с ценностями и устремлениями муниципальной элиты. Он баллотировался на государственную должность; он показал себя общественным благодетелем. Однако, когда он пошел по стопам своего отца, купив участок земли и построив на нем торговый центр, он спровоцировал беспорядки. Пруса в то время находилась во власти голода, а коммерческие спекуляции Дио привлекли всеобщее внимание к тому факту, что он был богаче, чем предполагалось ранее. Толпа голодающих людей, убежденных, что Дио запасает кукурузу, двинулась маршем к его дому. Городские власти едва смогли отговорить толпу от того, чтобы побить его камнями и сжечь дотла его особняк. Они беспокоились не столько о самом Дионе, сколько о том, что нарушение общественного порядка может послужить сигналом римским властям. Бедняки, которые уже давно были лишены какой-либо доли в управлении городом, ничего не теряли, устраивая бунт; но богатые, чье управление Прусой осуществлялось исключительно с попустительства Рима, отчаянно старались не давать губернатору ни малейшего повода для установления прямого правления. Молодой Дио, которого отцы города затащили в местный театр и заставили оправдывать свое поведение хриплыми насмешками и свистками, прошел жестокий ускоренный курс по реалиям гражданской политики. Лишь с трудом ему удалось оправдаться и увильнуть от требований завывающей аудитории, чтобы он оплатил весь запас кукурузы Прусы. Граница между самосовершенствованием и разрушением иногда может быть очень тонкой.

Это тяжелое испытание оставило неизгладимые шрамы. Дио неоднократно утверждал, что город счастливее всего, когда он больше всего похож на пчелиный улей, кучу муравьев, стаю птиц: упорядоченный, гармоничный, иерархичный. Такая философия, которую он преподавал в городах по всему греческому миру, была той, которой гражданские элиты – избранные Дионом в качестве лидеров улья, муравейника, стаи - были неудивительно увлечены; но она была привлекательна и для римской аудитории. От чего зависит безопасность семьи, если не от гармонии между хозяином и хозяйкой и от послушания их рабов? И все же только подумайте, сколько раз семья оказывалась в бедственном положении из-за конфликта между хозяином и хозяйкой и предательства их рабов!"24 Это размышление было столь же уместно для цезаря, как и для членов вифинского совета. Популярность Дио у императоров и губернаторов вряд ли была удивительной. Философ, который мог бы высоко оценить личные интересы своих покровителей, неизменно ценился; и Дион мог предоставить римской элите оправдание не меньшему, чем Римский мир.

Однако Рим, как и Пруса, был полон опасностей. Точно так же, как Дион в театре своего родного города чудом избежал того, чтобы его разорвали на куски, так и в столице мира его близость с ведущими фигурами при дворе Домициана оказалась почти фатальной. Покровительство великих людей для провинциала, стремящегося сделать себе имя в Риме, может легко оказаться палкой о двух концах. Дио за свою карьеру познакомился с некоторыми действительно великими людьми. Он был настолько близок с Марком Коккеем Нервой, будущим императором, что в Риме его знали как ‘Коккеяна’. Однако не все его покровители были так осторожны в своих поступках, как Нерва. Один из них, обвиненный Домицианом в государственной измене, был должным образом осужден и приговорен к смерти.25 Дио, оказавшийся в центре скандала, был приговорен к изгнанию. Годы спустя, выступая с речью перед афинянами, он пошутит, что его судьба была подобна судьбе "виночерпиев, поваров и наложниц варварского царя, которые были похоронены заживо вместе со своим господином, когда он умер".26 Изгнанный как из Италии, так и из Вифинии, он скитался из города в город, обнищавший из-за потери своего имущества, физически сломленный требованиями своего странствующего образа жизни. В течение многих лет его преследовал страх, что он, возможно, никогда больше не увидит Прусу.

Несмотря на то, что Дио был философом, он отказывался поддаваться отчаянию. Точно так же, как он извлек ценные уроки из своего юношеского опыта хлебных бунтов, он стремился извлечь выгоду из возможности повидать мир. "Ибо я пришел к выводу, что изгнание - не совсем плохая новость и не совсем бесполезная".27 Когда в свое время Домициан был убит, а Нерва, придя к власти, восстановил своему клиенту гражданские права и собственность, Дион не сразу отказался от своих скитаний. Вместо этого, внимательный к слухам о войне, он неоднократно совершал поездки в Дакию, собирая там материал для истории и наблюдая отстраненным взглядом философа всю устрашающую мощь легионов Траяна. ‘Как человек, не имеющий права участвовать в военных делах, я оказался среди солдат, у которых, хотя и не было дураков, не было времени слушать речи – ибо они были похожи на скаковых лошадей у стартовых барьеров, очень натянутых и напряженных, нетерпеливых из-за задержки и в своем возбуждении и рвении били копытами по земле. Повсюду были мечи, доспехи и копья, и весь лагерь был заполнен лошадьми, оружием, вооруженными воинами".28 Когда Дион вернулся с дакийских войн, он был человеком, который мог прокомментировать достижения Траяна, опираясь непосредственно на личный опыт; и когда он направился в Прусу, подобно какому-нибудь мифическому герою, с триумфом возвращающемуся из своих странствий, он был человеком, который мог похвастаться личной дружбой Цезаря.

Неизбежно, теперь, когда он был богатым и статусным человеком, Дио сделал то, что сделал бы любой грек в его ситуации: он заказал множество эффектных зданий. Это было сделано, конечно, с целью продвижения себя как гражданского благотворителя, но также и в духе патриотизма. Дио за время своих странствий посетил много известных городов и лично убедился, насколько ожесточенной стала конкуренция между ними за звание самого красивого, самого впечатляющего, самого культурного. Колоннады, храмы, библиотеки - все это в самых богатых и знаменитых центрах греческого мира возводилось с бешеной скоростью. Вернувшись из ссылки в Прусу, Дио пришел в уныние, обнаружив, насколько убого выглядит по сравнению с ним его собственный город. Его бани были старыми и обветшалыми; некогда великолепные особняки превратились в руины; здесь не было даже самых элементарных удобств. Дион, который позаботился о том, чтобы получить письменную поддержку от Траяна своих планов, нацелился на полномасштабную программу обновления городов. Его целью было не просто украсить Прусу, "оснастив ее колоннадами и фонтанами",29 но и отремонтировать ее укрепления и улучшить транспортное сообщение. Эта программа, зародившаяся, как и при участии самого известного сына Прусы, была встречена с большим энтузиазмом. Многие граждане внесли собственные финансовые взносы. Дио, выделив особенно убогий участок города для реконструкции, намеревался расчистить его руины и ветхие мастерские, а также построить новый сверкающий портик и библиотеку. Он даже поднялся на гору Олимп, чтобы добыть мрамор для строительства. Возбуждение в городе было ощутимым.

Но таким же было и настроение негодования. Возвращение героя-изгнанника не было встречено всеобщим одобрением. В городе было много выдающихся личностей, чьи носы сильно пострадали из-за прибытия Диона, и которые насмехались над его утверждениями о том, что он любимец Траяна. Если он действительно был таким близким человеком Цезаря, насмехались они, то почему он не добился для Прусы статуса, которого больше всего жаждал каждый греческий город, – статуса civitas libera? Острый вопрос: ведь Дио действительно пытался добиться освобождения от налогов для своего родного города и получил отказ. Правда, он добился других привилегий – повышения судебного статуса Прусы, увеличения числа советников, которым разрешалось служить в совете, – но его неспособность добиться для города статуса, эквивалентного Византийскому или Халкидонскому, была его больным местом, и его враги это знали. Они также знали, что теперь, когда философ покинул Рим, между Дионом и Цезарем возникло множество уровней провинциальной администрации. Врагам Диона было гораздо легче склонить ухо правителя, чем Диону - ухо Траяна. Начали распространяться различные обвинения. Что Дион в своем стремлении восстановить Прусу действовал как тиран, "разрушая все ее святыни".30 Что он обирал подписчиков на свою разработку, что было не чем иным, как мошенничеством. То, что он установил статую Траяна рядом с тем местом, где были похоронены его жена и сын, – вопиющий случай государственной измены. В совокупности эти обвинения сводились к одному-единственному обличительному обвинению: что Дио превратил Прусу в притон должностных преступлений и нечестия.

Тем не менее, если это явно сулило неприятности самому Дио, то также это сулило потенциальные неприятности и его обвинителям. Они применили опасную тактику: эквивалент бунта для высшего класса. Пригласив губернатора совать нос в дела их города, они сознательно поставили под угрозу всю основу своей автономии. По правде говоря, опасность была больше, чем они предполагали. Пруса была не единственным городом, который, по мнению римских властей, пребывал в состоянии нарастающего хаоса. Никомедия и Никея были на ножах. Коррупция и казнокрадство были повсеместны. Советы повсюду были погрязли в долгах. В Вифинии едва ли был город, который казался бы устойчивым.

Возможно, если бы сами провинциальные власти проявили достаточную компетентность, риск для стабильности в регионе можно было бы устранить; но смена губернаторов, вместо того чтобы работать над ослаблением кризиса, только способствовала ему. В течение столетия и более Вифиния и Понт, объединенные Помпеем в единую провинцию, страдали от заведомо некомпетентных администраций. Оба губернатора, назначенные в провинцию после возвращения Дио в Прусу, занимались вопиющими проявлениями вымогательства. Оба, привлеченные к суду в сенате, сумели избежать полной санкции закона. Оба, несмотря на свою очевидную вину, могли положиться в своей защите на оратора, который, будучи самопровозглашенным наследником Цицерона, провозгласил себя выразителем принципов, приличий и традиций. Плинию казалось очевидным, что в процессе над сенатором, "обладавшим благородным происхождением и должностными отличиями",31 точные детали того, что он мог или не мог совершить в какой-то отдаленной провинции, мало что значили, когда их взвешивали на весах против его происхождения. Наедине Плиний был вполне способен признать, что случайные грешки, возможно, и совершались, но его обязанностью было не обращать на это внимания. Здоровье провинциальной администрации Вифинии, право местных жителей не терпеть угнетения, доброе имя римского правосудия - все это, безусловно, имело значение. Просто, в конечном счете, они значили меньше, чем престиж сената.