Когда дядя Плиния ближе к концу своей энциклопедии высказал это мнение, он сделал это с авторитетом человека, составившего списки всех чудес космоса. Однако акведуки – какими бы непревзойденными они ни были – достались не всем жителям города. Плебеям в их переполненных многоквартирных домах приходилось носить воду на чердаки, а затем сбрасывать свои отходы в крытые цистерны. Независимо от того, насколько тщательно мочу сливали в банки для использования фуллерами при обработке ткани, и независимо от того, насколько усердно банды общественных рабов по ночам вывозили экскременты на поля за пределами столицы для использования фермерами в качестве удобрения, зловоние от них так и не было полностью изгнано за пределы города. Смешиваясь с пылью, потом, благовониями, приносимыми богам, коричневым дымом из мастерских и ароматами бесчисленного множества костров для приготовления пищи, он был настолько неотъемлемой частью Рима, что, живя там, едва ли замечал это. Только во времена чумы и лихорадки, когда город был окутан миазмами, зловоние становилось невыносимым. Чем больше было диарей, тем больше было трупов; а чем больше трупов, тем больше миазмов. Тогда люди обратили бы взор к Цезарю, а Цезарь - к богам. Страх перед ответственностью, возложенной на его плечи, рано свел Тита в могилу и сыграл решающую роль в определении всего направления правления Домициана. Рим, огромный, бесконечный и непостижимый, был полон опасностей для любого императора, даже самого лучшего из них. Траян, вернувшись в столицу, не забыл, что она ему дала: не менее достойная обстановка для демонстрации его величия, чем Дакия.

И как на Дунае, так и в Риме: он извлек большую выгоду из трудов своего убитого предшественника. "Ужасный император, но у которого были отличные друзья".16 Говорят, что Траян с гномьим остроумием признал свой долг. Воздвигая храмы богам и заботясь о нравственности римского народа, Домициан подготовил почву для своего наследника в Риме не менее уверенно, чем он это сделал в Дакии, укрепив линию Дуная. Угроза чумы и пожаров была устранена. В столице царила стабильность. Это, конечно, не означало, что Траян мог позволить себе расслабиться. Опасность все еще угрожала. Самым большим риском из всех, какой он когда-либо был, был голод. Траян осознавал это в более глобальном масштабе, чем кто-либо из его предшественников. Он заботился о народе не только Рима, но и империи в целом. Плиний в своей шестичасовой хвалебной речи императору с восхищением отметил это: насколько готов был Траян ‘отвлекать и направлять земное изобилие то сюда, то туда, как того требовали момент и необходимость, предоставляя помощь и пропитание народам по ту сторону моря. В самом деле, это почти то же самое, как если бы их причислили к римскому плебсу!"17

Удивленный тон Плиния был вызван тем, что он понял, насколько тяжело обязанность кормить столицу ложилась на плечи Цезаря за Цезарем. Траян, не менее, чем Август, или Клавдий, или Нерон, был ревностным просителем Анноны. Его возвращение из Дакии, нагруженное добычей, позволило ему продемонстрировать это самым убедительным образом. Вскоре после триумфа Траяна Плиний с восхищением писал о баржах и волнорезах, которые можно было увидеть примерно в тридцати милях к северу от Остии, "где залив превращается в гавань".18 Это, однако, был лишь один из целого ряда инженерных проектов вдоль того, что ранее – за исключением самой Остии и ее модернизации Клавдием – было безликим побережьем. Цель Траяна была одновременно простой и захватывающей дух по своим амбициям: обеспечить абсолютную безопасность поставок кукурузы в Рим. Путеолы больше не служили столице единственной гаванью, способной обеспечить стоянку самых больших судов с зерном. Наконец-то должны были быть предоставлены причалы у устья Тибра. Центральным элементом этого сооружения был обширный причал, соединенный узким каналом с портом Клавдия в форме шестиугольника. Труд и расходы, необходимые для его финансирования, были огромными; но точно так же, как только он был завершен, к его спонсору приросла слава. Название комплекса, транслируемое всем, кто его посещал, огромной статуей императора, установленной напротив входа: Гавань Траяна Удачливого.

Однако Цезарю было недостаточно прокормить столицу. Опытные аналитики восхищались Траяном за то, что он проникал в суть того, чего ожидал от него плебс: не только хлеба, но и зрелищ.19 Развлечения, какими они всегда были в Риме, были серьезным бизнесом. Траян, подражая Титу, использовал Амфитеатр Флавиев во время своего первого появления в столице в качестве императора, чтобы издать манифест, провозгласить свою добросовестность, завоевать сердца и умы людей. Доносчиков провели парадом перед орущей толпой, затем отвели к Тибру, посадили на корабли и пустили по течению. "Зрелище было незабываемое: целый флот несчастных, брошенный на произвол ветров".20 Так злорадствовал Плиний. Настоящая феерия, однако, разразилась восемь лет спустя, с мунерами, которые были организованы в честь окончательной победы Траяна в дакийских войнах. Все виды зрелищ, все виды расходов были предоставлены римскому народу. Честолюбивое намерение великого завоевателя, финансируемое за счет награбленного в Дакии, состояло в том, чтобы оставить своих предшественников лежать в пыли. Вместо того чтобы устраивать морские сражения на арене, специально построенной для них Домицианом, он построил свою собственную с нуля. Предыдущая арена, после того как ее разобрали, послужила материалом для его усовершенствования Большого цирка. Самым роскошным из всех был огромный комплекс бань – настолько огромный, что пришлось открыть новый акведук только для того, чтобы в него поступала вода, – построенный на своеобразном символическом фундаменте: отрезке Золотого дома, который был до потолка засыпан щебнем. Это было достойно того, чтобы похоронить нерона.

Демонстрировать неодобрение потакания своим желаниям и одновременно спонсировать самую большую баню в мире было неплохим маневром. Траян, каким бы образцом дисциплины и скромности он ни был, терпеть не мог роскошь. Его единственными пороками были те, которые присущи честному солдату: алкоголь и мальчики. Конечно, в его программе строительства дворцов не было места. Гавани, арены, банные комплексы - все это были проекты, которые служили не Цезарю, а римскому народу. И все же Траян, несмотря на свою демонстративную серьезность и бережливость, был строителем в длинной череде строителей, шоуменом в длинной череде шоуменов. Когда, довольный своей дакийской добычей, он поручил Аполлодору спроектировать для него форум, соответствующий всем масштабам его победы, комплекс оказался больше по площади, чем те, что были построены Августом, Веспасианом и Нервой вместе взятыми. Библиотеки были украшены статуями, торговые центры - фризами, арками и триумфальными колоннами.

Действительно, форум Траяна был настолько монументален, настолько ошеломляющ по своему воздействию, что положил начало программе строительства, начатой более века назад: преобразованию центра города из кирпичного в мраморный. Август приступил к реализации программы, а Домициан усовершенствовал ее; но именно Траян, этот суровый и непреклонный командир легионов, довел ее до окончательного завершения. Вокруг его форума возвышалась стена, столь же высокая, сколь и глухая. За ним, среди дыма и шума, содержимое ночных горшков по-прежнему выбрасывалось из чердачных окон, банды общественных рабов собирали экскременты из цистерн, жертвы грабителей лежали, истекая кровью, в убогих переулках, нищие сбивались в кучки у мостов, а миазмы поднимались с Тибра. Но Рим, несмотря на все его ужасы, не был похож ни на что в мире – или, по сути, ни на что, что когда-либо существовало. Траян, этот лучший из императоров, выполнил задачу, поставленную перед ним богами: обеспечить, чтобы у римского народа наконец появилась столица, действительно достойная его величия.

Повышение уровня

В Прусе, городе у подножия горы Олимп, очень немногие бывали в Риме. Путешествие для тех, у кого не было денег или связей, которые могли бы облегчить его, было непростым. Дороги были долгими, моря опасными, постоялые дворы дорогими. Даже губернаторским гонцам, опытным наездникам, которые могли положиться на свежих лошадей, доставляемых им на обычных почтовых станциях, потребовалось два месяца, чтобы добраться до столицы. Жители Прусы, конечно, смутно представляли себе Рим как владычицу мира. Они знали, что она была резиденцией Цезаря. Что она была одета в пурпур и багрянец и сверкала драгоценными камнями и жемчугом. Что колонны, обрамляющие ее торговые центры, были сделаны из чистейшего золота. Однако мир был полон городов, и никто не мог надеяться увидеть их все. Большинство людей в Прусе были совершенно довольны тем, что их кругозор ограничен, ибо они знали, что эти горизонты таят в себе великие чудеса и их собственные ресурсы.

Лучше всего наблюдать за ними было с высот Олимпа. С горы, хотя и не такой высокой, как ее тезка в Греции, которая по традиции считается обителью богов, открывались захватывающие виды. Взглянув на север, отважный альпинист мог увидеть у подножия горы город Пруса, а затем, примерно в пятнадцати милях дальше к северу, за равниной, богатой виноградниками, фруктовыми садами и оливковыми рощами, водное пространство, называемое Пропонтидой. Его морские пути были такими же оживленными, как и везде в римском мире: он соединял Азию с Европой и соединял Эгейское море с Босфором, узким каналом, который вел далее в Черное море. С Олимпа в ясный день почти можно было разглядеть Византию: древнегреческий город, господствовавший над входом в пролив. Не только Византия, но и весь регион имел огромное стратегическое значение: шарнир, соединявший Анатолию с Балканами. Люди, которые там жили, могли чувствовать себя очень далекими от Цезаря, но око Цезаря, безусловно, было приковано к ним.

Она называлась Вифиния: земля, на которой лежала печать различных народов, варварских, греческих и римских. Название региона произошло от имени племени, отдаленно связанного с даками; но вифинская элита с таким энтузиазмом восприняла греческую культуру, что их родной язык – скорее как осканский в Кампании – был необратимо вытеснен. К 74 году до н.э., когда их последний царь, прислушиваясь к тому, куда дует ветер, оставил Вифинию по своему завещанию Риму, их четыре ведущих города – Пруса, Никомедия, Апамея и Никея – были греческими как по характеру, так и по внешнему виду. Хотя Пруса и Никомедия были названы в честь царей, а Апамея и Никея, соответственно, в честь царицы и жены выскочки-автократа, все четыре города могли похвастаться сильными элементами самоуправления. Богатые служили в совете, буле, и обеспечивали магистратуру; массы составляли ассамблею, экклесию, и следили за тем, чтобы даже самый пронырливый сановник не мог позволить себе закрывать уши от их мнений и требований. Все это очень напоминало Грецию.

Но затем пришли римляне. Помпей, полномочный представитель, которому было поручено перестроить Вифинию в интересах Рима, терпеть не мог демократию. Он рассматривал это как разгул, дестабилизацию и угрозу римскому порядку. В чем нуждались Пруса и различные другие города Вифинии, так это, по мнению Помпея, в управлении того рода учреждением, которое он сам представлял: сенатом. И это, по сути, было то, что он им навязал. Почти два столетия спустя совет Прусы сохранил свое греческое название буль; но в других отношениях, скорее, как Орден декурионов в Помпеях, он имел ощутимое сходство с сенатом времен Помпея. Timetai – эквивалент цензоров - строго патрулировал списки своих членов. Только магистратам и мужчинам из самых лучших семей разрешалось принадлежать к нему. Между тем ассамблея, которой запретили инициировать законодательные акты, считалась бессильной дискуссионной площадкой. Римский губернатор, если бы он того пожелал, мог бы вообще приостановить его действие. Как в Неаполитанском заливе, так и в Вифинии: ответственность за управление городом лежала на его великих и благих.

Некоторые города, это правда, обладали большей свободой маневра, чем другие. Апамея, расположенная примерно в пятнадцати милях от Прусы на побережье, была заново основана Юлием Цезарем как колония, и никому в Вифинии не давали забыть об этом. Другие города, особо почитаемые римлянами, причислялись к гражданским свободам: поселения освобождались от обязанности платить налоги. Это была свобода, которую Нерон даровал всей провинции Греция, а затем отменил Веспасиан; и, конечно же, это был статус, который высоко ценился. Византия была украшена им; то же самое было и с жителями Халкидона, города на Вифинском берегу Босфора, знаменитого своей яшмой и породой крошечных крокодилов, обитавших в одном из его источников. Пруса, однако, не считалась ни колонией, ни civitas libera; и поэтому у членов ее совета, как и у членов советов по всему обширному римскому миру, не было иного выбора, кроме как собирать и платить имперские налоги. Однако их негодование по этому поводу было направлено не на самого Цезаря, а на их ближайших соседей в Апамее: город, который служил им портом, был меньше и менее богат, чем Пруса, и ничего бы не стоил без древесины и другого сырья, экспортируемого со склонов горы Олимп, – и все же который, благодаря своему статусу колонии, пользовался возмутительным перевесом хвастунов.

Ревность, соперничество, амбиции: это были эмоции, которые, подобно лесным пожарам, которые иногда охватывали леса и поля в жаркие летние месяцы, долгое время были под угрозой выхода из-под контроля везде, где у греков были города. Римляне знали это так же хорошо, как и все остальные: именно неспособность различных греческих государств смириться со своими разногласиями и сражаться как единое целое способствовала их порабощению. Спустя столетия после своего поглощения римской империей такие города, как Пруса, понимали, что лучше не заходить слишком далеко в своем взаимном соперничестве. Точно так же, как сенат жестко обрушился на помпеянцев за драку со спортивными фанатами из соседнего города, так и в провинциях имперские власти были крайне нетерпимы к любому намеку на гражданские беспорядки. Времена, когда жители греческого города, втянутые в разногласия с соседом, могли надеть доспехи, взять копья и отправиться маршем на войну, давно прошли. Римский мир поддерживался на острие меча. Каждый правитель обладал строгой монополией на насилие. Римское правление, возможно, и лишило греков свободы, но оно даровало им условие, которым они никогда не пользовались, пока были свободны: прочный и всеобщий мир. Именно это при правлении цезарей позволило им процветать. Однако римские власти с циничным прагматизмом, который всегда был характерен для их подхода к греческим делам, не искореняли всякую демонстрацию независимости. Как раз наоборот. Губернатор, ответственный за Вифинию, полагался на совет такого города, как Пруса, который выполнял за него подавляющую часть работы: не только собирал налоги, но и вершил правосудие в делах, которые не заслуживали его личного внимания; поддерживал безопасность на улицах города; содержал дороги; и поставлял лошадей для императорской почты. Баланс, который необходимо было установить, был хрупким: позволить такому городу, как Пруса, создавать иллюзию автономии, в то же время следя за тем, чтобы эта иллюзия никогда не переходила слишком далеко в реальность. Римский мир зависел от его успешного поддержания.