Флавианы были не единственными членами его двора, которых можно было заставить послужить римскому народу уроком. Вольноотпущенники тоже могли это сделать. Домициан, уволивший казначея своего отца в начале своего правления, без колебаний поставил на их место своих секретарей. Некоторых за время своего правления он вообще отстранил от должности, заменив их всадниками. Любой намек на неподобающее поведение в их рядах жестоко карался. Когда один вольноотпущенник воздвиг надгробный памятник своим сыновьям и использовал для его постройки камни, предназначенные для храма Юпитера, Домициан приказал снести гробницу, а кости и пепел выбросить в море. Однако самое резкое из всех предупреждений, которые он сделал своим вольноотпущенникам, было сделано в 95 году. Одновременно с обвинением Клеменса в атеизме были выдвинуты обвинения и против Эпафродита, секретаря, который почти три десятилетия назад помог Нерону совершить самоубийство. Это было послание, которое ни один вольноотпущенник при императорском дворе не смог бы перепутать. Несмотря на то, что Эпафродит действовал, повинуясь приказу Нерона, преступление, которое он совершил, приведя к смерти цезаря, выходило за рамки дозволенного. И тогда Домициан приказал предать его смерти.

Однако из его казни, а также из казней Клеменса и Глабрио можно было извлечь иные уроки, чем предполагалось. 18 сентября 96 года, незадолго до полудня, Домициан был убит в своей спальне на Палатине. Его убийцами были вольноотпущенники, судебные чиновники, которые, как выразился один из участников вскрытия, "потеряли к нему всю свою привязанность, одни потому, что им предстояло предстать перед судом по целому ряду обвинений, а другие потому, что ожидали предъявления обвинения".53 В тот же день преторианцы провозгласили Нерву императором.54 Когда-то верный слуга Нерона, затем сторонник Веспасиана и Тита и в течение полутора десятилетий был самым выдающимся среди друзей Домициана, во всем сенате не было более опытного выжившего. Нерва плавно купил лояльность преторианцев обычной щедрой взяткой и представил себя – поскольку знал, что солдаты любили Домициана – наследником и мстителем за убитого Цезаря. Затем, так же плавно, он обратился к своим коллегам-сенаторам. Здесь, перед немногочисленным собранием, он заверил их в своем отвращении к убитому тирану. На следующий день, поставленные перед свершившимся фактом, сенаторы должным образом последовали за преторианцами и провозгласили своего бывшего коллегу императором. Нерва, чтобы заручиться их поддержкой, дал понять, что одобряет стирание памяти тирана. Сенат, охваченный лихорадочным ликованием, не нуждался во втором приглашении. Гигантская конная статуя Домициана на Форуме была быстро опрокинута под звуки ликующих возгласов; так же, как и по всему городу, были опрокинуты все его многочисленные статуи. Те, что были сделаны из золота и серебра, были переплавлены. Некоторые сенаторы в своем возбуждении даже приказали принести лестницы, чтобы очистить храмы от всех следов тирана. "Какое удовольствие было разбивать эти надменные лица, поднимать против них наши мечи, яростно рубить их топорами, как будто наши удары могли причинить боль или пролить кровь".55

Однако все это, конечно, несмотря на то, что приводило в восторг коллег Нервы по сенату, приводило в ярость преторианцев; и, несмотря на все усилия нового императора, он не мог остановить растущее недовольство гвардии. Независимо от того, сколько монет он мог выпустить, заявляя о своем чувстве согласия с ними и легионами, он знал – как мог знать только человек, переживший падение Нерона и год четырех императоров, – насколько острый меч висит над его головой. Наконец, через год после его прихода к власти наступил кризисный момент: преторианцы двинулись маршем на Палатин, осадили его и взяли Нерву, которого рвало от ужаса, в заложники. Император, униженный, но невредимый, купил свою свободу, передав своим похитителям главаря убийц Домициана: вольноотпущенника, которого преторианцы сначала кастрировали, а затем разорвали на куски. Конечно, несчастный объект ярости охранников был не единственной их жертвой. Престижу Нервы тоже был нанесен серьезный удар. Весь его режим казался выхолощенным и выпотрошенным.

Однако Нерва, несмотря на разрушительный характер нападения на его власть, был полон решимости не допустить, чтобы из-за этого империя скатилась к анархии. Поступив так же, как Гальба почти тремя десятилетиями ранее, но с бесконечно большим успехом, он усыновил наследника. Его новым сыном был командующий Верхней Германией, человек, на чей сороковой день рождения – по, возможно, красноречивому совпадению – был убит Домициан: Траян. В знак этого решения Нерва подарил своему новоиспеченному преемнику кольцо с бриллиантом. Его выбор, популярный как среди военных, так и в сенате, был очевиден. Возможно, возвышение Траяна действительно было планом с самого начала. Если это так, то не только сам Траян извлек из этого выгоду. Когда всего через шестнадцать месяцев после убийства Домициана Нерва заболел лихорадкой и умер, не было ни кризиса, ни гражданской войны. Новый император, принесший весть о своем восшествии на престол в Колонии, этом великом нервном центре римского могущества, не чувствовал необходимости спешить обратно в столицу. Находясь в Германии, он мог лично убедиться, насколько устойчиво стоит империя. Оборона Рейна была внушительной. Легионы были обучены бою. Казна была полна. Чеканка монет была хорошей. Провинции процветали. В римском мире царил мир.

Хотя Траян никогда бы этого не признал, он был многим обязан Домициану.

VI

ЛУЧШИЙ ИЗ ИМПЕРАТОРОВ

Хлеба и зрелищ

Начало зимы, 101 г.н.э., в г. Эра. Рим уже несколько месяцев отчаянно нуждался в новостях. Все знали, что далеко-далеко, в чужих и варварских землях, совершаются великие подвиги; но все, что оставалось римскому народу, - это слухи. Теперь, наконец, с прибытием молодого офицера в здание сената их любопытство могло быть удовлетворено. Адриан прибыл прямо с Балкан с депешами от Цезаря. В Дакии шла великая война. Сам император, покинувший Рим 25 марта и с тех пор в город не возвращавшийся, остался на фронте. Его план состоял в том, чтобы перезимовать у Дуная, чтобы весной он был готов возобновить кампанию, как только позволит погода. Несмотря на великолепное выступление легионов, многое еще предстояло сделать. Даки были выносливым, упрямым и вероломным врагом. Вот почему подготовка к их разгрому требовала личного внимания Цезаря. Свежие легионы уже были вызваны со всей империи: с Рейна, Виндониссы, из восточных провинций. И вспомогательные силы тоже – включая даже личного телохранителя губернатора из далекой Британии. Никогда прежде римский полководец не собирал таких огромных и разношерстных сил. Траян, отправляясь на войну, делал это как властелин мира.

Сами сенаторы, набранные со всего Средиземноморья, были живыми свидетелями этого. То же самое делал и Адриан. Не просто посланник, он был сыном двоюродного брата Цезаря и в детстве находился под его опекой. Когда снобы за спиной Траяна глумились над императором как над "испанцем" и "иностранцем",1 они глумились и над Адрианом, ибо молодой человек, как и сам Траян, происходил из Италики. Это был красноречивый признак того времени. Насколько глобальным стало имя ‘римлянин’, когда стало возможным, что ближайший родственник принцепса принадлежал не к династии, прославленной в древних летописях, и даже не к роду сабинских фермеров, а к семье, которая на протяжении поколений жила на знойных равнинах Бетики. Адриан, безусловно, был готов к тому, что ему улыбнется удача. Он знал, какие блестящие перспективы открыло перед ним восхождение его опекуна к высшей власти. Вот почему, узнав о смерти Нервы, он позаботился о том, чтобы опередить официального эмиссара и первым сообщить об этом Траяну. Он уже нашел хорошее применение своим отношениям с Цезарем, беззастенчиво наживаясь на них, чтобы влезть в непомерные долги. В то же время, уделяя внимание работе власти, он показал себя хладнокровным, дальновидным и опытным. Для своей аудитории он служил напоминанием о том, как быстро меняется мир: о том, что, хотя он становится все более римским, сам Рим становится все более далеким от своего собственного прошлого. Стоя перед сенатом, Адриан сделал это как лицо будущего города.

Самим римлянам, которые относились к новшествам и переменам с крайним подозрением, это легко могло показаться зловещим. То, что это произошло, было связано не столько с тем фактом, что Адриан, человек, родившийся и выросший в столице и глубоко погруженный в ее историю, прекрасно понимал роль, которую ему предстояло сыграть. Его роль заключалась в том, чтобы представить Траяна символом не инноваций, а обновления. Помогло то, что, пытаясь справиться с этой ответственностью, Адриан смог учесть надежды и чаяния своей аудитории. Траян казался сенаторам, напуганным манией величия Домициана, обнадеживающе старомодной фигурой. Качества, которые он выставлял на всеобщее обозрение – прямота и самодисциплина, приветливость и отсутствие претензий – явно не были качествами монарха. Во всем, что он делал, он руководствовался одной главной целью: избегать любого намека на поведение, которое могло бы отдавать его убитым предшественником. За три года своего правления он мог считать эту политику выдающимся успехом. Будь то в излияниях сенаторов или в надписях, высеченных благодарными плебеями, Траяну стали приветствовать выражениями, менее подобающими смертному, чем Юпитеру. Чем больше он демонстрировал скромность и благообразие, характерные для античного героя, тем больше – парадокс, рассчитанный на то, чтобы помучить озлобленную тень Домициана, – народ называл его Оптимусом: "Лучшим".

"Он не бог и не божественная личность, и было бы нелепо льстить ему, утверждая, что он таковым является; никакой не тиран, а наш согражданин; не наш господин, но наш родитель".2 Так племянник Плиния за год до прибытия Адриана из Дакии в здание сената сказал своим коллегам. За десятилетия, прошедшие после смерти его дяди, Плиний-младший сделал блестящую карьеру. Как и его герой Цицерон, он стал первым мужчиной из своей семьи, получившим звание сенатора. В 89 году, в год мятежа Сатурнина, он служил Домициану так же, как Адриан сейчас служил Траяну: в качестве магистрата, которому было поручено зачитывать послания Цезаря сенату. Он возбуждал и выигрывал различные громкие судебные дела. В 100 году, когда он вручал сенату похвалу Траяну, это было сделано в ознаменование его возведения в должность консула: чести, которой он удостоился, как он с удовольствием отмечал своим друзьям, "в гораздо более раннем возрасте, чем Цицерон".3

Естественно, когда Плиний младший – или Плиний, как мы будем называть его отныне, – произносил свой панегирик, это было омрачено некоторым неудобным фактом: новый консул не только начал свою карьеру в качестве представителя Домициана, но и постоянно продвигался им по службе. Однако, если бы все знали это, никто не стал бы зацикливаться на этом, ибо весь сенат был виновен в подобном лицемерии. Шесть часов Плиний восхвалял Траяна, и каждый его вздох был искренним. В отличие от Домициана, этого непримиримого автократа, новый император дал сенаторам шанс предаться долгожданной иллюзии: что Римом может одновременно править монарх и в то же время оставаться верным своим самым почтенным традициям. Восхвалять такого человека значило проявлять патриотизм, а не пресмыкаться, как раб. Адриан, прибывший в здание сената, чтобы доложить о войнах, которые велись во имя римского народа, мог бы быть посланцем, пришедшим из античного прошлого. Плиний всего годом ранее хорошо выразил это: "Теперь наши враги видят, что у Рима есть император, достойный стоять в одном ряду с героями древности".4

Это впечатление усиливалось тем фактом, что даки, недавние противники Траяна, сами, казалось, были вызваны из анналов древней республики. Во многом так же, как это делали самниты во времена завоевания Римом Италии, они сочетали крестьянскую отсталость с военной изощренностью, причудливые варварские обычаи с увлечением греческой культурой, хищническое беспокойство с мрачными, построенными из камня твердынями. Из всех северных народов, живших за пределами римской власти, они были самыми грозными. Еще в древние времена греческий историк заметил о варварах, населявших берега Дуная, что, "если бы у них был только один правитель или общая цель, они были бы непобедимы и оставили бы все остальные народы глубоко в своей тени".5 Даки, объединившись под предводительством невероятно способного царя по имени Децебал, продемонстрировали, насколько проницательным было это суждение. Его столица, Сармизегетуза, представляла собой не скопище диких хижин, а цитадель, сложенную из чудовищных каменных блоков, расположенную на вершине горы и охраняемую вдоль ведущей к ней дороги крепостями, построенными на крутых утесах. Может быть, даки и были варварами, но их военные способности были почти римского порядка.

Устрашающее качество их репутации, однако, проистекало не только из их мастерства владения оружием. На плато, где стояла ощетинившаяся столица Децебала, возвышались храмы и большой круг, сложенный из деревянных блоков в виде изображения небес. Репутация даков в области оккультной мудрости была почтенной и вполне заслуженной: они верили, что благодаря ритуалам, которым их научил в древние времена особенно загадочный бог – обожествленный раб по имени Залмоксис, – все они могут стать бессмертными. Так получилось, что они отметили рождение горем, а смерть радостью и бросились на копья врага "с большей готовностью, чем другие могли бы отправиться в путешествие".6 Короче говоря, они были противником, полностью достойным римского оружия, странным, грозным и ужасным: людьми, которые орудовали косами в бою так, словно срезали кукурузу; которые несли штандарты в виде драконов, которые кричали, когда ветер дул в их волчьи пасти; которые писали послания на гигантских грибах. Если сенаторы, слушая доклад Адриана об этих вызывающих тревогу врагах, могли почувствовать себя перенесенными в более далекую и героическую эпоху, то то же самое, как только новости об этом получили более широкое распространение, могли сделать и все остальные в столице. Город охватило такое возбуждение, какого римский народ давно не знал. "Ибо при правлении вялых императоров они, казалось, состарились и ослабли, но теперь, при правлении Траяна, они снова пришли в себя и – вопреки всем ожиданиям – обновили свою энергию, как будто к ним вернулась их молодость".7